Чтение онлайн

Император полагал, что лишь грозная и легитимная монархия, стоящая выше общества, могла сглаживать глубокие различия в ценностях и интересах его подданных. В 1861 году, в год освобождения крестьян, Александра больше всего тревожила возможная война между крестьянами и дворянами. Два года спустя, когда случилась революция в Польше, царь, вероятно, размышлял, как монархии сохранить империю. Его внук Николай II (1894–1917) столкнулся с еще более серьезным аграрным и национальным конфликтом, а также с нарастающей борьбой рабочих и капиталистов в городах. Как и дед, он полагал, что лишь сильная самодержавная власть не позволит классовым и национальным конфликтам разорвать российское общество и империю на кусочки. Он продолжал надеяться, что крестьянский монархизм будет поддерживать и легитимизировать государство. К несчастью для него, к началу XX века менталитет крестьян стал меняться. Программа модернизации, продвигаемая государством, подрывала социальные и идеологические основы режима. Создание нового фундамента для российской государственности и империи было огромным испытанием и источником серьезного конфликта между конкурирующими политическими группами и идеологиями.

Николай II разделял многие политические убеждения и установки своего деда. Тем не менее между ними существовали важные различия. Александр II считал себя великим европейским монархом, важной персоной в огромных масштабах, а также первым джентльменом в российском обществе. Он легко вращался в петербургских аристократических кругах. Порой он ощущал знакомую его дяде, Александру I, досаду из-за того, что отсталая Россия казалась совершенно неготовой к “цивилизованным” европейским реформам. Уже при его сыне и преемнике Александре III (1881–1894) монархия повернула в более националистическом и популистском направлении. В этом отношении Николай II вместо деда последовал за отцом, хотя по ценностям и манерам и он оставался классическим европейским джентльменом. В некоторой степени националистические и популистские тенденции были ответом на изменение политических реалий в новом мире, созданном промышленной революцией, но Николай был совершенно искренним в своем патриотизме и популизме. Религиозная вера Александра II отличалась традиционностью и поверхностностью. Во второй половине его правления главным мотивом его личной жизни было увлечение княжной Екатериной Долгоруковой, которая стала его любовницей. Николай, напротив, любил свою жену Александру и хранил ей верность. Он также был глубоко верующим православным христианином. В основе его политических убеждений лежало чувство единения православного царя и народа. Как отец и попечитель православного сообщества, он должен был сохранять за собой последнее слово в решениях, которые определяли судьбу его подданных. Его внутренний духовный мир отличался чистотой, которая плохо подходила для жизни в политике. Не помогали ему и военная выучка и уважение к офицерскому кодексу повиновения, верности и самопожертвования. В отличие от Александра II Николай II не имел ни в числе своих министров, ни в петербургском высшем обществе никого, кого мог бы назвать настоящим другом. Застенчивость и непопулярность его жены в высшем свете усиливали изоляцию Николая от российских элит, а также все более отчаянное убеждение Александры в том, что истинную поддержку монархии оказывает лишь православное крестьянство35.

Политические взгляды Николая уходили корнями в российское консервативное политическое мышление XIX века. Самой влиятельной, колоритной и потенциально популярной консервативной идеологией в тот период было славянофильство. Оно постулировало уникальность России как цивилизации, отличной от католической Европы. Чтобы страна процветала, необходимо было, признав эту истину, управлять ею в соответствии с ее своеобразным характером и традициями. Славянофилы утверждали, что лучше всего эти традиции сохранило крестьянство, а не образованные элиты и уж точно не прозападная радикальная интеллигенция. Главным столпом российского самосознания была Православная церковь. Царь хранил и оберегал церковь и православное сообщество от внешних и внутренних (“нерусских”) врагов России. В отличие от Католической церкви, которой управлял наделенный абсолютной властью папа, Православная церковь в славянофильских сочинениях изображалась как оплот коллективизма и консенсуса, воплощенного в великих древних соборах христианской церкви.

По мнению славянофилов, коллективизм, чувство общности и политика консенсуса распространились из духовного мира в российскую культуру и общество. Ключевым примером этого служила российская крестьянская община. После отмены крепостного права в 1861 году община сохранилась как традиционный национальный институт, который предоставлял обычным людям социальные гарантии и защищал их от бесчинств либерального капитализма. Большая часть крестьянской земли находилась в коллективной собственности общины, периодически перераспределялась в соответствии с размером и нуждами семей и была неотчуждаемой. Кроме того, община отвечала за поддержание порядка и отправление правосудия в деревне. Когда в 1890-х годах началось стремительное формирование рабочего класса, государственная полиция основала подконтрольные правительству профсоюзы, чтобы помочь рабочим отстаивать свои права и экономические интересы в спорах с работодателями. Центром полицейских профсоюзов стала Москва, где им покровительствовал генерал-губернатор города великий князь Сергей Александрович, который приходился Николаю II дядей и зятем. Москва символизировала старую допетровскую Россию и всегда являлась центром славянофильского движения. Более “современным” элементом во взглядах и политической повестке Сергея Александровича был антисемитизм. Можно найти некоторые сходства между российским консерватизмом и идеями, которые легли в основу корпоративного государства Муссолини. Если бы контрреволюция Белой армии в 1918–1920 годах оказалась успешной и если бы монархия продолжала существовать в 1920-х, то велика вероятность, что отдельные элементы итальянского фашизма пустили бы корни в России36.

Самым любопытным защитником этой неославянофильской концепции российского будущего был Лев Тихомиров, бывший революционер и лидер террористической организации, который в конце 1880-х годов отрекся от своих убеждений и перешел на правый фланг политического спектра. Его книга “Монархическая государственность”, опубликованная в 1905 году, стала одним из последних трактатов в защиту традиционной сакральной монархии, которые увидели свет в Европе. В основе философии Тихомирова лежала религия, в российском случае – православие. Как и почти все консерваторы, он полагал, что религия дает народу надежду и этические принципы, без которых он впадет в нигилизм, отчаяние и крайний эгоизм. Общество разрушится. Тихомиров писал, что революционное движение – при всей его теоретической приверженности науке и логике, – по сути своей, было фанатичной антирелигией, не имеющей твердой этической основы. В этом отчасти и заключалась его опасность, поскольку по историческим и религиозным причинам русские нуждались в вере, определенности и твердой приверженности абсолютным истинам. Революционеры легко могли сбить их с пути. В обозримом будущем, писал он, “русский – по характеру своей души – может быть только монархистом или анархистом”. Тихомиров вовсе не был абсолютным реакционером. Он признавал достижения Петра Великого и необходимость многих реформ Александра II. Он осуждал попытку правящего режима контролировать и сдерживать автономные социальные группы, но добавлял, что во многом ответственность за это лежит на революционерах поскольку они используют любые шаги к предоставлению большей свободы как возможность для уничтожения существующего политического, религиозного и общественного порядка. В империи, где проживало семьдесят различных национальностей, демократическая партийная политика не могла не стимулировать поляризацию и дробление на части. В России даже с большей вероятностью, чем в Западной Европе или в Северной Америке, демократия могла привести к катастрофе, поскольку в любой системе, основанной на подсчете голосов, партийные политики использовали бы социальные и национальные различия. Более того, Тихомиров отмечал, что среди массового электората “большинство всегда окажется на стороне более глупых, менее совестливых, менее творящих и менее, наконец, влиятельных в народе”37.

Общество, по мнению Тихомирова, должно быть разделено на корпорации, к которым должны принадлежать все граждане. Традиционная сословная организация российского общества служила основой и моделью для будущей его перестройки, но необходимо было адаптировать ее к нуждам совершенно нового мира, возникающего в России. Ключевой элемент предлагаемой Тихомировым стратегии состоял в том, чтобы распространить принцип корпоративности на новый рабочий класс, который стремительно разрастался в российских городах. Оторванные от традиционного религиозного мира деревни, эти бывшие крестьяне оказывались в чужом, бездушном и эксплуататорском мире современного капитализма. Большинство из них жило в условиях, которые не допускали даже создание семьи. Чтобы их жизнь обретала смысл, их нужно было защищать, направлять и организовывать. Важнейшей из всех российских корпораций была Православная церковь, которую необходимо было освободить от государственного регулирования и наделить автономией и ресурсами, чтобы она исполнила свою миссию, став краеугольным камнем единства российского народа и фундаментом всех его идеалов. Верховным хранителем единства и идеалов был император. Ему не следовало брать на себя функции главы правительственного аппарата. Эта роль унижала его, тем более что в современном контексте он был не в силах с ней справиться. Император был совестью России и гарантом того, что правительство не откажется от важнейших российских принципов и идеалов. Благодаря этому Россия должна была сохранить свое уникальное самосознание и исполнить вверенную ей миссию в мировой истории. Несмотря на решительную поддержку идеи о корпоративном государстве, Тихомиров не был ни фашистом, ни немецким национал-социалистом в зародыше. Он был консерватором, основные убеждения которого имели религиозную, а не расовую подоплеку. Правильнее всего сравнить его представление о российской монархии с установками современного высшего руководителя, или рахбара, Ирана38.

Николай II во многих отношениях был консервативным славянофилом. Его искренние, хоть порой и наивные, популистские инстинкты противоречили другим элементам его натуры. Традиционными союзниками Романовых были российская аристократия и дворянство. Николай вырос в таком мире и был в нем своим. Подавляющее большинство людей, с которыми он регулярно контактировал, принадлежало к этому миру. Хотя он все чаще чувствовал себя не в своей тарелке в более светском и динамичном сегменте петербургского высшего света, он был как дома в офицерских столовых своих гвардейских полков, где аристократические ценности сливались с армейскими.

Как и все представители российской элиты, Николай также был европейцем. Даже славянофильство имело множество интеллектуальных связей с немецкой консервативной философией эпохи романтизма. Кроме того, император был европейским джентльменом викторианской эпохи – со всеми ее ценностями, манерами и строгостями. Его жена Александра приходилась внучкой королеве Виктории.

Различные элементы личности Николая II порой вступали в конфликт при столкновении с российскими реалиями. Так произошло во время революции 1905–1907 годов, когда монархия оказалась на грани гибели. Опасным фактором в этой революции было стремление крестьянства экспроприировать владения аристократии и дворянства. Хотя земельные активы традиционной элиты резко сократились после 1861 года, в некоторых российских губерниях дворяне по-прежнему владели значительной (но далеко не большей) частью сельскохозяйственной земли. Согласие на экспроприацию крупных имений стало бы важнейшим первым шагом к консолидации “союза царя и народа” и привела бы его в соответствие с современной популистской политикой. Однако Николай решил, что частная собственность должна остаться неприкосновенной. Это решение имело под собой солидные прагматические основания: экспроприация затормозила бы модернизацию российского сельского хозяйства и могла бы привести к банкротству казны. Она также нанесла бы удар не только по интересам российских элит, но и по общей для европейских высших и средних классов установке, которая гласила, что святость частной собственности лежит в основе Европейской цивилизации и является главной причиной установления европейского господства во всем мире. Во ходе революции 1905 года на правом фланге российской политики возник целый ряд популярных и потенциально многочисленных партий. Николай заигрывал с ними, но даже не задумывался о том, чтобы возглавить их, и относился к ним как к несомненно нижестоящим союзникам39.

Позиция Николая II во время революции 1905 года многое говорит о пределах популистского монархизма. Политические инстинкты наследственных монархов, чьи династии правили веками, отличались от инстинктов популистских демагогов и лидеров. Их власть опиралась на другие социальные группы, другие ценности и другую тактику. Как минимум, они были не такими ненасытными, не такими изобретательными и не такими беспощадными. Макс Вебер частично провел это различие, противопоставив традиционное лидерство харизматическому. Европейские (и российские) монархи начала XX века также отчасти действовали в соответствии с третьим типом лидерства по Веберу, который обычно называется рационально-легальным. В отличие от многих более ранних королевских династий, с которыми мы встречались на страницах этой книги, они имели строго регулируемые системы престолонаследия, огромные и регламентированные бюрократические аппараты и своды письменных конституционных законов. История итальянских фашистов показывает, что монархия могла на время делиться властью с радикальным популистским движением и его лидером, но это было в послевоенную эпоху, когда династические устои, существовавшие до 1914 года, оказались подорваны. Несмотря на древность Савойской династии, итальянская либеральная монархия после 1861 года в любом случае была новым и довольно скромным институтом в сравнении с Романовыми и даже с Гогенцоллернами. Она жила в тени гораздо более древней и грандиозной ватиканской монархии, которая соседствовала с ней. Кроме того, отношения монархии с фашизмом всегда были напряженными, нестабильными и исполненными подозрений. В 1943 году Виктор Эммануил сместил Муссолини и низложил фашистский режим40.

По титулу Николай II был не только императором, но и “самодержцем всероссийским”. Царь не был ни итальянским королем, ни тем более японским императором, российская традиция и политическая культура предполагали, что он должен не только царствовать, но и править. В России никогда не существовало позиции, эквивалентной османскому великому визирю и германскому канцлеру. Главные приверженцы монархии во всем ориентировались на царя, особенно в переломные моменты. Так, в разгар глубокого политического кризиса, вызванного тяготами Первой мировой войны, императрица Александра призвала своего мужа показать себя “самодержцем, без которого немыслимо существование России”. По характеру Николай плохо подходил на роль самодержца. По велению судьбы человеку, который не любил политику и политиков, пришлось вращаться среди них. Не лишенный целеустремленности и упрямства, Николай в душе был добрым и чувствительными человеком, которому претили амбициозные и агрессивные люди, населявшие политический мир. Он боялся попасть под их контроль и старался отстоять свою независимость41.