Чтение онлайн

— Медведя я убил, правда, не кулаком… — стал рассказывать дедушка случай, о котором я уже слышал от бабушки.

…Это было уже после гражданской войны. Абдурахмана назначили тогда лесником. Однажды он возвращался домой и вдруг услышал во дворе яростный лай собаки. Не Галбаца, конечно, его тогда и на свете не было. «Что это пес так волнуется, забрался, что ли, кто?» — подумал Абдурахман, входя во двор. В руках у него был топор, которым он рубил сухие ветки для топки. Подходит к дому и видит: дверь с петель снята, а в доме хозяйничает медведь. Его хорошо было видно в открытое окно. Медведь задел стоявшее на печке ведро, и оно с грохотом опрокинулось на него. Это обозлило незваного гостя. Он схватил горячую железную печку (эту печку Абдурахман привез как трофей из города Темир–Хан–Шупе, когда оттуда прогнали белых бандитов) и вышвырнул ее в открытую дверь. Боль в обожженных лапах вызвала новый взрыв гнева у зверя. В это время и подбежал Абдурахман. Разъяренный медведь с ревом бросился на него. Удар топора, нанесенный впопыхах, не причинил зверю большого вреда, а Абдурахман, задев за что-то ногой, поскользнулся и упал. Выручила его собака. Она сзади вцепилась зубами в медведя, тот, взвыв, повернулся на какое-то мгновение. Его оказалось достаточно Абдурахману, чтобы собраться с силами. Когда зверь вновь бросился на него, Абдурахман нанес ему мощный удар топором. Медведь отпрянул и упал замертво…

Мы возвращались с места происшествия в сторожку. Тропинка вилась между кустарником, то вырываясь на полянки, то пропадая под высокими гладкоствольными дубами. Вот она вышла к зарослям осины, молоденьких березок и лип. На березах дедушка кое–где подвесил стеклянные баночки, подвязав к стволам, — из маленьких надрезов в коре капал сок. Им Абдурахман поил нас и пил сам.

— От него в человеке сил прибавляется, — говорил он. И мне действительно начинало казаться, что от выпитого сока я становлюсь сильнее.

Дед Абдурахман присел отдохнуть у своего любимого места, на выступе скалы, куда недавно еще приходил наблюдать старого льва. Теперь лев умер, и Абдурахман смотрел туда, где, блестя на солнце, серебристой нитью тянулась Аварское Койсу. Вдоль берега реки бежало шоссе, по которому редко когда проезжали машины. Покажутся время от времени навьюченные ослы или какой-нибудь всадник проедет в аул. Абдурахман долго смотрел на дорогу. О чем он думал тогда? Может быть, о своем сыне Хасбулате, который уехал по этой дороге на фронт и от которого уже давно не получал он никаких вестей. Раньше я тоже любил смотреть на эту дорогу, она проходила и мимо нашего аула. Мне казалось тогда, что в один прекрасный день я увижу, как едет по ней с войны отец, веселый, весь в орденах. Но теперь я уже не смотрел на дорогу.

Откуда-то издалека, со стороны Сталь–горы глухо прогремели орудия. Там рвались бомбы, и по ночам небо озарялось вспышками рвущихся вдали снарядов.

— Дедушка, фашисты и сюда придут? — опрашивала Хажа, прижимаясь к Абдурахману.

— Не придут, внученька. Скоро под Сталинградом наши Гитлеру шею сломают.

— Дедушка, ребята рассказывают, что Гитлер — людоед. Он людскую кровь пьет? Правда это?

— У всех фашистов руки в крови. Да скоро эти руки им поотрубают, — он сжал кулаки. — А Гитлера судить будут. Не уйдет от наказания.

— Его наши солдаты поймают? Может быть, даже наш дядя Хасбулат его схватит, правда, дедушка? — говорила Хажа. Девчонка и есть девчонка. Думает, Хасбулат главный на фронте, будто, кроме него, никаких других командиров нет. Правда, ее дядя, Хасбулат, действительно храбрый, шестьдесят фашистов уничтожил, да только Гитлера, конечно, поймает какой-нибудь настоящий герой…

— И дядя Хасбулат, — говорит дедушка, и серые глаза его становятся грустными. — Э, сбросить бы мне сейчас эдак годков двадцать, повоевал бы я вместе со своими сыновьями, не сидел бы здесь в лесу. Я бы этого самого Гитлера, как того медведя… топором рубил.

Вдруг залаял Галбац. Из-за деревьев появился странного вида человек. Грязный, оборванный. Нечесаная сальпая борода свисала клочьями до самого пояса, на голове — вытертая пожелтевшая серая каракулевая папа–ха, поверх линялой рубашки — старая солдатская шинель с разорванной полой. На ногах — рваные чарыки, из них во все стороны топорщилась трава, которой они были набиты. За спиной у человека болтался почти пустой холщовый мешок.

— Хи–хи–хи, — вдруг визгливо засмеялся он. — Так вот где твоя крепость, Абдурахман–даци. Хи–хи–хи. А я из Мекки иду. Хи–хи–хи.

— Из Мекки? — Абдурахман сурово взглянул на оборванца. — Что? Хаджи [19] стал? Не место там для подлецов, чтоб тебя черти взяли. — Дед Абдурахман повернулся к нему спиной.

Только теперь я узнал в оборванце дезертира Чупана, который, как я слышал, сошел с ума.

— Хи–хи–хи, — засмеялся Чупан. — А пророк со своими асхабами кишмиш ест. — Хи–хи–хи. Привет тебе от деда Халида. Он на райском там кладбище сторожем. Хи–хи–хи.

— Иди с глаз долой, — Абдурахман сердито отстранил его от себя. Ему неприятно было, что Чупан произносит имя его покойного друга. Еще отец рассказывал мне о его друге Халиде. Было это в то время, когда в горах появились первые колхозы. Много бандитов, бывших богатеев бродило тогда по нашим дорогам. Как-то в то время Абдурахман заболел. Наверно, первый раз в своей жизни. Болезнь его была от молнии, рассказывал мне отец. Абдурахман шел как-то к себе в лесную сторожку, была сильная гроза. Вдруг молния ударила в мощную сосну, Абдурахман был как раз рядом с ней. Он упал и потерял сознание. Нашла его жена. Он едва дышал. Привезли его в аул и по совету знахаря деда Давуда закопали в землю, одна голова торчала. Так и лежал он почти суткп, пока врачи из района не приехали. Они вылечили Абдурахмана, он быстро стал поправляться. А пока он болел, лес сторожить назначили его друга, известного в ауле охотника Халида. Был он не таким сильным, как Абдурахман, но таким же бесстрашным. Однажды он пошел в обход и увидел, как бандиты рубят лес и грузят его на подводы. Видно, узнали, что грозный Абдурахман заболел, и решили использовать удобный случай. Наверно, думали, что Халид не станет с ними связываться. Халид был один, а бандитов — человек пять. Но Халид не испугался и потребовал, чтобы бандиты следовали за ним в сельсовет. Порубщики стали было совать ему деньги, но он их нс взял, а стал наступать на бандитов. Тогда один из них схватил топор и ударил Халида. Нашли его через неделю, закопанным в лесу. Абдурахман очень переживал смерть друга, и теперь воспоминание о его гибели было для него тяжело. А этот ненормальный Чупан словно специально растравлял его.

— Ай, ай, ай, — голосил Чупан, — Абдурахман–дади сердится. Ай ай ай. — Он волчком кружился перед нами, дико вскрикивая, пускался в пляс, хлопая себя по бокам. — Хлопайте Чупану, хлопайте — Он женится на лесной королеве.

— Ведьма — тебе жена, — отворачиваясь, сказал Абдурахман.

— Не любит меня Абдурахман–даци, не любит, не любит, — задыхаясь, тараторил Чупан. Он почесывал заросшую щеку, а налитые кровью, злобные глаза его боязливо косились на Галбаца. Тот следил за каждым его движением.

— Чего тебе надо в лесу? — оборвал Чупана дед.

— Ха–ха–ха! Отдай Абдурахман мою королеву. Отдай, отдай! Вот тебе приданое, — и он высыпал из мешка шишки, огрызки яблок.

— Эх, Чупан, Чупан. Родная мать и та от тебя отвернулась, — устало сказал Абдурахман.

— Мать похороню скоро, — деловито заявил Чупан, запуская в нос грязный палец и выкатывая глаза. — Вот будет байрам. Приходи, Абдурахман, халву есть, ха–ха–ха, — подпрыгнул Чупан.

— Уходи, — махнул дед, — не то Галбаца натравлю.

— Хорошая собачка Галбац, хорошая собачка, — ненормальный попятился в сторону, боязливо оглядываясь на собаку. Вдруг, когда Чупан уже ушел довольно далеко, до нас донесся его крик, словно на него волки напали.

— Наверно, его убили, — сказала Хажа, но дед Абдурахман только рукой махнул.

— .Отчего он такой? — спросил я Абдурахмана, хотя уже слышал кое-что о Чулане от аульских мальчишек.

— Трус он. Еще до войны все от армии увиливал, а как война началась — дезертиром стал. Всякие ядовитые травы ел, табачный раствор пил, чтоб по негодности не призвали, ну вот и отразил, говорят, себя, с ума спятил. Жена ушла, родная мать прокляла. В горах не прощают труса.