Чтение онлайн

— Еще вчера письмо получила… — говорила она деду. — Всю ночь глаз не сомкнула, едва утра дождалась — и сразу к тебе: радость-то какая.

— Бывало, раньше ты и ночью ко мне прибегала, Салтанат, — голос у деда был веселый, видно, в письме были хорошие новости.

— Будет тебе, Абдурахман. Дожить бы, сыновей дождаться. Сердце по ним изболелось. Давно ли Хаобулат наш по скале ползал, а теперь вон, воюет.

— Еще как воюет, вон какой герой. И весь в меня.

— Дай, Аллах, ему выжить в этом аду, — вздохнула Салтанат. — Ничего ведь в жизни еще не видел. И свадьбу еще не играли…

— Ничего, Салтанат. Еще какую мы ему свадьбу сыграем, увидишь. Сам на ней с тобой плясать буду. А невеста у него хорошая.

— Ой, забыла совсем, — спохватилась Салтанат. — Ведь и Маседо письмо есть. Вот оно.

— Покажи, покажи. Твердое. Наверно, и ей фотографию прислал.

— Нехорошо, Абдурахман, чужое письмо открывать.

— С чего ты взяла, что я его открывать буду. Просто так посмотрю сверху, — заворчал дед. — Точно фотография. На свет вижу. Вот такое время пришло, Салтанат: жених невесте письмо шлет да еще свою фотографию прикладывает. А в наше-то время на нареченную и взглянуть нельзя было, не то чтоб ей писать или говорить с ней. Помнишь, как мы с тобой в поле встретились. Я тогда сено косил. Помню, дождь пошел, ну я и укройся под стогом, а тут ты с сестрами прибежала, и тоже — к тому стогу от дождя прятаться. Да меня и увидела. Помню, даже в лице изменилась. Сестры смеются, устроились возле меня, а ты отбежала эдак шагов десять, стоишь под дождем, платье к телу прилипло, а под стог не идешь. Сестры зовут: иди, мол, промокнешь. Я не выдержал, выскочил из-под стога и в лес убежал. Тоже, видать, застеснялся. А мне бы схватить тебя в охапку да рядом с собой посадить, пусть все радуются на жениха с невестой.

— Ой, — вскрикнула бабушка. — Стала бы я около тебя сидеть. Да со стыда б сгорела. Да и сестры бы меня засмеяли: с женихом до свадьбы сидит — видано ли.

— Эх, Салтанат, Салтанат. Одни воспоминания от этого остались, — Абдурахман поднялся и заглянул в комнату. Я зажмурил глаза, будто еще сплю. Слышу, как дед снимает со стены свой старый пандури, тихо пробует струны и идет на веранду. И вскоре оттуда послышались негромкие звуки — я хорошо представлял, как дед, склонив набок голову, закрыв глаза, сидит на ступеньках веранды и, перебирая струны старого пандури, думает какую-то свою думу.

Еще бабушка рассказывала мне, что в молодости Абдурахман был лучшим танцором в ауле и неплохо пел, играя себе на пандури. Когда он служил в партизанском отряде легендарного Атаева, его пандури был всегда с ним, висел за спиной рядом с винтовкой. Когда выпадали недолгие часы отдыха после жарких боев, Атаев слушал Абдурахмана. А нередко Абдурахман играл в походе, сидя в седле, и партизаны слушали его. Пандур в двух местах был пробит пулей, и дед еще давно заклеил эти места кожаными заплатками.

И теперь дед частенько снимал свой пандури со стены, усаживался на ступеньках веранды и, перебирая тонкие струны, негромко пел. Чаще всего это были грустные песни, и слова в них были какие-то печальные. Спев, дед сидел молча, опустив пандури на землю, и о чем-то думал. Но сейчас в его песне не было грусти, Абдурахман играл что-то бойкое, радостное, и, слушая его через открытое окно, я мысленно переносился в ту беззаботную довоенную пору, когда отец работал в поле, а я играл с мальчишками на гумне. Мне виделся наш тогдашний дом, и мама, она готовит гуду из свежего творога, которое я так люблю. Я даже чувствовал его запах.

Я прислушался к словам. Дед пел о легендарном Хаджи–Мурате, о Шамиле, о том, какими храбрыми воинами были они, как любили они родные горы. Потом он запел о наших бойцах, как смело сражаются они против ненавистных фашистов.

Я выглянул на веранду. Бабушка Салтанат плакала, вытирая глаза кончиками платка. «Ненаглядный ты мой (это она о Хасбулате), и где ты теперь?»

Проснулась на сеновале и Хажа. Быстро спустилась по ступенькам па веранду, обняла бабушку Салтанат.

— Ой, бабушка пришла! А от кого письмо?

— От Хасбулата, внученька, — Салтанат опять всхлипнула. Хажа быстро пробежала глазами письмо, она очень хорошо читала, наверно лучше всех в классе.

— Так чего же ты плачешь, бабушка? Дядя Хасбулат жив и вот даже фотографию прислал.

— Ой, внученька. Тревожно мне за него, отчаянный он у нас, ох, отчаянный, — и вдруг бабушка с удивлением взглянула куда-то наверх и воскликнула: — Пришел! Смотри, Абдурахман, он пришел! — Она так радовалась, что мне на минуту даже показалось, что это Хасбулат появил–ся где-то рядом. Я с удивлением обернулся и увидел, что на старом рассыпавшемся пне стоит наш беркут. Несколько дней назад он вдруг исчез из сторожки, и мы решили, что он уже больше никогда к нам не вернется. Наверно, думали мы, погиб где-нибудь в драке, или просто надоело ему жить в сторожке, и он улетел к своим собратьям. А он, поди же ты, вернулся.

Этот беркут был не обычный. Дедушка Абдурахман рассказывал, что беркут поселился у него еще прошлой весной. «Сижу, — рассказывал он, — как-то под вечер на веранде, играю себе тихонько на пандури, вдруг по земле вроде бы тень какая мелькнула. Поднял я голову, смотрю — беркут надо мной круги описывает, все ниже норовит спуститься. Смотри же ты, думаю, что бы это такое значило? Положил пандури на ступеньку, смотрю — беркут выше поднялся. Неужели, думаю, беркут музыку слушать спускался? Взял я в руки пандури, ударил погромче по струнам. Беркут опять ниже спустился, сел на землю, на меня серьезно так смотрит. И вдруг сделал прыжок ко мне. Ну, тут я понял: это ему музыка понравилась. С тех пор и повелось: стоит мне сесть на крыльце с пандури, как беркут словно из-под земли появляется. Сядет где-нибудь поблизости и замрет. Слушает. А потом и совсем у меня поселился. Может быть, когда-то он ручным был, вот и привык к музыке».

Мы потом тоже привыкли к беркуту, хотя и поглядывали на него с оепаской на его массивную, с острым изогнутым клювом голову и горящие хищные глаза. Беркут ел мясо из рук деда, пил воду, налитую для него в деревянную тарелку.

Галбац сначала долго не хотел признавать крылатого пришельца, косо смотрел, когда тот прыжками разгуливал около дома, но потом с его пребыванием в сторожке смирился и перестал обращать на него внимание.

Хажа боялась, как бы беркут не убил ее туренка, но беркут даже не обратил внимания на ее любимца, когда тот доверчиво резвился около него. Казалось, беркута интересовали лишь дед и его музыка. «Старый он, как и я. Вот стариковская душа к стариковской и тянется», — говорил мне дед, когда я огорчался, что беркут ничего не берет из моих рук. Этот беркут был очень гордый, любил, взлетев на старый пень, поглядывать вокруг себя — слово бы проверял, все ли в порядке в его доме. Птицы, завидев его, скрывались в деревьях, не решаясь петь. Когда дед ходил проверять лес, беркут летел с ним, словно охранял своего хозяина. Возвращались они вместе. Дед сядет на крыльце отдохнуть, и беркут тут же, недалеко от него устроится.

— Ну что, дорогой, устал, наверно? — вытягивая свои длинные худые ноги, говорил дед. — Вот так и живем. Да уж скоро, видать, отходимся. Стары мы с тобой.

Беркут, будто понимая, спокойно сидел, поглядывая на деда то одним, то другим глазом. А когда дед уходил в дом, беркут, поднявшись высоко над сторожкой, летел в сторону гор, видно, охотился там. К вечеру он возвращался.

— Дедушка, разве беркут понимает тебя? — с удивлением спрашивала Хажа.

— А как же. Обязательно понимает. Какой ни на есть зверь, пусть даже самый страшный хищник, а как однажды с человеком подружится, так уж навсегда этой дружбе верен останется, без человечьей-то ласки не сможет жить.

И мы верили дедушкиным словам. А когда три дня назад беркут вдруг исчез, нам стало грустно, особенно деду. Он все смотрел в небо, несколько раз принимался играть на пандури, но беркут не появлялся.

— Наверно, погиб, — грустно говорил дед. И когда вдруг теперь беркут прилетел и уселся на своем привычном месте, дед очень обрадовался. — Посмотри-ка, Салтанат, никак у него сбоку кровь запеклась.

Он встал, отложил пандури и подошел к беркуту.

— И в самом деле — кровь. Так ты воевал, дружок? Зачем тебе в твои-то годы в драку лезть, сидел бы возле меня. Вот и я теперь не воюю. Прошло, говорят, твое время, Абдурахман. Ну-ка, дай посмотреть, что там у тебя. — Он приподнял крыло беркута.