Чтение онлайн

— Душно у вас что-то, — сказал Серажутдин, расстегнув пуговицы гимнастерки, и вышел.

Дед снял со стены пандури и, присев на ступеньки веранды, тихо тронул струны. Раздался глухой жалобный звук, словно кто-то царапнул кору дерева. Дед играл свою самую грустную песню, и беркут, появившись вдруг невесть откуда, сидел на своем обычном месте и, грустно опустив голову, одним глазом внимательно смотрел на деда. Даже резвый туренок Хажи вдруг замер в углу сарая и мелко дрожал, печально глядя на нас. Может, вспомнил он дни, когда был вместе со своей матерью в стаде диких туров. А мы с Хажей тихо сидели, слушая грустную песню и боясь пошевелитьсящтобы не нарушить думы деда Абдурахмана.

К вечеру пошел мелкий дождь. В лесу рано смеркалось. Абдурахман, взяв кувшины, отправился к источнику: гостя полагалось угостить студеной водой. Вернулся он вместе с бабушкой Салтанат. Бабушка направлялась к нам в сторожку и встретила деда на тропинке. Оказывается, она уже знала, что у нас гостит солдат.

— Откуда же ты узнала, что у меня гость? — спрашивал ее удивленный Абдурахман.

— А вот и узнала, — подбоченясь, говорила бабушка. — Земля-то слухом полнится. Хаджи–Мухамед мне рассказал.

— Вот ведь какой, — покачал головой Абдурахман. — Просил его никому не говорить.

— И мне?

— И тебе.

Накануне вечером Хаджи–Мухамед заходил к нам проститься с Абдурахманом: он уезжал на фронт. Дедушка уговаривал его не торопиться: чабаны тоже сейчас очень нужны, но Хаджи не хотел ничего слушать. Он твердо решил ехать. «Я, дедушка Абдурахман, очень уважаю вас и всегда слушался, а вот на этот раз не могу. Не пустят на фронт, сам доберусь», — горячо говорил Хаджи–Мухамед. Он с завистью смотрел на пистолет Серажутдина, на котором красовалась серебряная надпись.

— Что, солдат? Ведь, правда, доберусь? — приставал оп к Серажутдину.

— Доберешься, — равнодушно ответил тот, затягиваясь дымом.

От Хаджи–Мухамеда Салтанат и узнала о солдате.

Теперь, усевшись рядом с Серажутдином, бабушка донимала его расспросами: «Где ты его оставил? От меня, солдатик, ничего не скрывай. Мать все знать хочет». Но Серажутдину, видно, не хотелось больше рассказывать. Бабушке так и не удалось узнать от него больше того, что она узнала от Хаджи–Мухамеда. А самого главного не знал и тот: что Юсуп остался в плену, не захотел уйти к партизанам.

Я видел, как переживает дедушка Абдурахман. Он как-то сразу ссутулился, лицо у него потемнело, глаза глубоко запали.

— Что с тобой, Абдурахман? — допытывалась бабушка. — Чувствую, что-то скрываешь от меня, или заболел?

— С чего ты взяла?

— И воду вон все пьешь, словно горит у тебя что внутри. И куришь часто.

— Говорю тебе— из-за детей волновался. Понесла их нелегкая к ущелью, нет чтоб той же дорогой возвращаться, какой я велел. Хорошо, вот он подоспел, — дедушка кивнул в сторону Серажутдина. — Следующий раз — смотрите у меня, — кричал на нас дедушка. Но я-то знал, не о том он сейчас тревожится.

Прискакала и моя сестра. Увидев с порога сидевшего к ней спиной солдата, она сначала чуть было не вскрикнула от радости — наверно, подумала, что это Хасбулат вернулся, но, разглядев чужого, смутилась, робко подошла и подала руку: «С приездом!» И села в сторонке. Хажа подбежала к ней, обняла.

— Ой, Маседо, нас чуть волки не убили, — торопливо начала она.

— Недаром на душе у меня было неспокойно, как они ушли, — взволнованно говорила Маседо бабушке. — Словно сердце что недоброе чувствовало, места себе не находила. Не выдержала, отпросилась у удамана и — сюда. Как же вы так, а? — говорила она, прижимая к себе Хажу. Я хоть и очень любил сестру, но такие телячьи нежности презирал. Как и подобает настоящему мужчине, молча слушал, о чем говорят женщины.

Серажутдин то и дело взглядывал на Маседо, и по его толстым губам скользила едва заметная улыбка. Он щурил хитроватые зеленые глаза, пуская к потолку кольца сизого дыма.

— Я сначала подумал — какой-то джигит приехал, а вы, оказывается, девушка, — сказал он, обращаясь к Маседо.

— Да, вот и девушкам теперь пришлось мужскую одежду носить да чабанить, чего только война не делает, — вмешалась бабушка.

— И то верно. А быстро немцы к нашим горам подошли, — сказал Серажутдин, затягиваясь папиросой.

— Быстрый дождь, быстро и перестает, — заявил дедушка, недовольно взглянув на Серажутдина. — Сюда, к горам, мы немцев не пустим.

— Слышала я — близко уж они, — сокрушенно вздохнула Салтанат. — Говорят, Гитлер для Дагестана уж имама назначил и мюридов.

— Помолчи, Салтанат, — дедушка уж совсем рассердился;— Где ты только такие хабары собираешь, хотел бы я знать. Видели мы этих имамов и мюридов. В двадцатых годах прочили нам найти одного такого имама. Да только поймали его наши в Чечне и убили как собаку.

— Уж и сказать ничего нельзя, — обиделась бабушка. — Не сама придумала, в газетах, говорят, напечатано.

— Напечатано… — буркнул дедушка. — Газету умеючи читать надо. И я читал. Да только совсем не то там сказано. А то, что, мол, фашисты хотят заманить мусульман райскими обещаниями, сулят им всякие блага, независимость и имама. Да только, мол, нельзя верить этим лисьим хабарам. Конечно, что говорить — и у нас в горах найдутся такие, кто бы хотел старые времена вернуть. Недобитое кулачье и наибские сынки. Они-то ждут не дождутся, когда колхозов не будет и фашисты расправятся с коммунистами. Да только таких раз–два и обчелся. О них и говорить нечего. А народ наш крепко за Советскую власть стоит.

— Эх, дед. Народ-то — он тоже разный, как деревья в густом лесу, — медленно сказал Серажутдин.

— Конечно, разный. Рядом с большим дубом, глядишь, и кривая сосна растет, — недовольно сказал дед и направился к выходу.

— Вот и я тоже говорю, — вмешалась было бабушка Салтанат, но дед строго взглянул на нее. — Не болтай, старуха, всякую ерунду.

— Вай! Опять я виновата. И молчу виновата, и говорю — виновата, — вздохнула вслед ему бабушка. — Ой, Маседо, чует сердце — о чем-то тревожится старый. Да только мне сказать не хочет. Вот и серчает. А все, наверно, из-за вас, пострелов, — погрозила она мне пальцем. — Ишь, вздумали — козла смотреть.

— Ну, мне пора, — сказала, надевая папаху, Маседо.

— Куда же ты в такую темень, дочка! — остановила было ее бабушка.

— Нельзя, тетя Салтанат. Сейчас там каждый чабан на счету. В такую ночь волки не спят. Ну, до свиданья, — и она ловко вскочила в седло.

— Подождите. Я вас провожу, — крикнул, вставая Серажутдин.

— Спасибо, я сама доеду. А к нам в горы приходите, милости просим. Расскажете, как там на фронте. Удаман Али будет доволен. — Маседо ехала не торопясь, и Серажутдин, прихрамывая, шел рядом, взяв коня под уздцы.