Чтение онлайн

А Магдилава поймать было нелегко, горцы любили его и гордились своим героем, все старались попасть к нему в отряд. А те, кто не мог уже держать в руках оружие, помогали его отряду продовольствием, укрывали надежно в аулах и хуторах. Когда же приходилось встречаться с врагом лицом к лицу, вихрем влетал Магдилав во вражеский муравейник. И не было ни пощады, ни спасения попадавшим в его цепкие руки.

Слава о бесстрашном герое неслась как на крыльях из аула в аул, от горы к горе, внушая страх врагам, надежду горцам, уверенность в победе. Гонцы из Турутли приносили ему приветы от любимой Тайпус, ее песни, в которых она воспевала храбрость своего любимого. Она прислала ему в подарок платок, вышитый собственными руками, там был изображен разноцветными нитками Магдилав в схватке с тигром. А песни ее сразу становились достоянием народа. Давно уже погиб его красный скакун на поле боя, с которым начинал он свой поход. Теперь под ним был огромный серый конь, покрытый ковром, сотканным руками любимой. Сердце горского джигита–багадура сжигали ненависть к врагам и пламенная любовь к Тайпус. И он дрался, как лев. Вражеские отряды рассеивались в ужасе при одном появлении великана. И опьяненный радостью победы, Магдилав потерял бдительность, перестал быть хитрым и осторожным.

Однажды отряд Магдилава, который насчитывал теперь двести сабель, остановился в маленьком ауле, у подножия горы. Поставили вокруг аула дозоры, а сами решили отдохнуть. Магдилав со своими друзьями пировал у главы племени — аульского старосты, где их угощали крепкой бузой и зарезали в честь героев целого быка. Подозрительно ласков и гостеприимен был сам хозяин. Он пригласил певицу, прекрасную Фатиму из Чачари развлечь легендарного Магдилава — бывшего борца, нынешнего командира воинов. Нелегко было напоить Магдилава, бывало, он обеими руками возьмет огромный кувшин, полный горской бузы, и одним глотком опустошит его. Потом, засучив рукава, примется за мясо целого барана, а иногда и двух уничтожал великан в один присест. И тогда он чувствовал себя бодрым и сытым и нисколько не хмельным. А тут вдруг закружилась голова у великана. Верный друг Салих из Турутли шепнул ему:

— Не нравится мне лисья морда хозяина, что-то здесь не так.

Но Магдилав в ответ только засмеялся, и от этого смеха задрожали стены дома местного феодала. В голове Магдилава шумело, и вскоре он повалился в беспамятстве. Хитрый хозяин всыпал в бузу снотворного, которое получил из рук самого Надиршаха. Когда все уснули, он выбежал на веранду с зажженным факелом в руках — это был знак врагам. Вот уже третьи сутки в кустарниках около мельницы ждали они этот сигнал и, когда увидели его, зажгли костер на вершине Сулех–горы:' теперь Надиршах знал, что дагестанский лев попал в капкан.

…Очнувшись, Магдилав почувствовал себя связанным по рукам и ногам. Он приподнялся с трудом и увидел, что находится в большой клетке. В голове шумело так, как в горной пещере, где гудит ветер. Под ним скрипели колеса на гальке горной дороги — волы еле–еле тащили арбу с клеткой.

«Значит, я в плену, меня обманули!» Магдилав трижды ударил головой о доски арбы. Но боли не почувствовал, только шум, звенящий в ушах, будто удалился, а слышно стало, кроме скрипа колес, топот коней. Он открыл веки и увидел вооруженный конвой, который зорко следил за ним. Враги ухмылялись! «Попался, горный лев, не уйдешь теперь». Великан глотнул злость вместе с кровью, которая сочилась из выбитых зубов.

Еще долго скрипели колеса арбы по горным дорогам, дважды менялись уставшие волы. Наконец, арба остановилась перед большими ворогами в ауле Шама. Полуголые рабы Надиршаха, как муравьи, бросились к клетке и потащили ее в большую конюшню. Слышались какие-то слова на непонятном Магдилаву языке, торжествующий хохот врагов. Закрыть бы уши, чтобы не слышать ничего. Но руки не двигались — они были плотно привязаны к спине, Магдилав закрыл глаза, чтобы не видеть улыбку врага.

Он лежал в полузабытьи в клетке, в сарае, где пахло конским навозом и потом. Прошла, казалось ему, целая вечность. Временами он приходил в себя — и тогда перед ним проносились милые образы отца, идущего с мельницы, матери. Ее глаза были в слезах, будто спрашивали: «Где же наш Магдилав так долго пропадает, не случилась ли с ним беда? Сердце мое чует недоброе»… А потом возникло прекрасное лицо Тайпус, подобное полной луне. Вот она сидит под айвовым деревом и поет тихим голосом: «О, мой горный орел, Магдилав, что так долго не шлешь мне привета? Не попал ли ты в беду? Сердце мое скучает по тебе! Днем лучи солнца говорят мне о тебе, как ты воюешь с врагами; ночью луна садится у моего окна, ведет беседу со мной о твоей храбрости… Приходи, любимый, я жду и не дождусь тебя».

«Вот бы оказаться теперь в Турутли, посмотреть на любимую». Вдруг Магдилав наяву услышал знакомый голос. Он прислушался — не может быть, где-то рядом слышно — бьет бубен и поет горянка печальную песню. Да, да, это был голос Тайпус. Неужели и ее поймали и пленили, и теперь поет она проклятому Надиру?»

Холодным потом покрылось его лицо, сердце сжалось в кулак…

Дверь в сарай отворилась и, звеня оружием, вошел воин Надиршаха, а за ним слуги — полураздетые, с бронзовыми мускулами, они открыли клетку, ухватились за ноги, голову, туловище, и огромного, большого, бессильного вынесли Магдилава из сарая. В глаза ударил свет сотен свечей, факелов, которые горели в большой, богато убранной комнате. Шарахнулись в сторону полураздетые девушки–пленницы, которые танцевали, развлекая шаха. В кругу женщин сидела прекрасная девушка в белой шали и пела. По щекам ее скатывались капли слез. Пела она на родном аварском языке, голосом Тайпус. Но, хвала Аллаху, то была не Тайпус. Надиршах сидел у широкой стены, на которой висели ковры, а на коврах серебряное оружие. Золотая чалма горела и переливалась алмазами и яхонтами. На нем был роскошный, блестящий халат из китайского шелка, затканный золотыми звездами, в руках сверкали бриллиантовые цетки. Был он низенький, плотный, с бронзовым лицом, с маленькими хитрыми глазками. На тонких губах его играла улыбка, зато глаза у Надира оставались холодными, застывшими.

Еле заметным взмахом маленькой руки он остановил веселье. Застыли на местах слуги, замолкла певица — казалось, и жужжание мух будет слышно. Надир отдал приказание визирям — слуги подняли Магдилава и посадили его на скамейку. Под тяжестью великана сломалась скамейка. Брови Надира нахмурились, разбежались визири, слуги притащили большой чурбан и посадили пленного прямо против шаха.

— Добро пожаловать к нам, могучий багадур Дагестана, — обратился Надир к Магдилаву. — Люблю достойных противников. Я о тебе многое слышал…

— Я тоже, — ответил Магдилав, — но не думал, что шах Персии не знает законов гор.

— Чем же ты недоволен?

— Ты видишь, — продолжал Магдилав, — разве гостя, хоть он и враг, так принимают, великий шах? У меня связаны руки, ноги.

— Развязать его, — приказал Надир. — Прости, горец, мои слуги в самом деле думали, что имеют дело не с человеком, а диким нартом. Я-то чувствую, у тебя доброе сердце, и мы с тобой можем договориться.

— О чем, великий шах, мы можем договориться. — Магдилав расправил плечи, потирал руки, — Я простой горец, бедняк, а ты шах Персии.

— Будешь послушным, станешь и богатым, и прославленным. Вас, горцев, обманывали турки, русские гяуры, а я принес вам свободу. Если перестанете бунтовать, станете частью Великого Ирана, и ты будешь одним из моих военачальников, поставлю тебя во главе воинов–горцев. Мы покорим мир. Весь он будет в моей ладони. — Шах протянул руку, раздвинул пальцы, на которых блестели перстни с бриллиантами, так, будто в самом деле он хотел в этой маленькой ладони разместить весь мир, и самодовольно улыбнулся.

— Не надо мне богатства, шах. Я родился в бедных каменистых горах, и они очень дороги мне, как и моим братьям–горцам.

— Ха–ха–ха, — рассмеялся Надир, — Богатство, кунак, любят все.

И твои каменистые горы станут частью великого владения шаха Ирана, и ты будешь как в раю. Будут у тебя и жены, и рабы, и кони, и слуги. Мне как раз нужны такие храбрецы, как ты.

— Я не продаюсь, Надир. Не надо мне ни жен, ни рабов, ни ваших дворцов. Не трогай горцев! Они росли тут и ни на что не поменяют свою свободу. Ты слышишь, как стонут горы, ущелья, как дымят сожженные твоими воинами наши бедные аулы, как плачут наши женщины, как проклинает иноземцев наша земля, политая кровью.

— Они и будут стонать, горец, пока не покоритесь мне, воинов у меня столько, сколько звезд на небе, оружия у меня столько, сколько камней в этих проклятых горах. Я всемогущ, и зря твои братья сопротивляются.

— Ряды твоих воинов, шах, редеют, как звезды в утреннем рассвете, реки горные краснеют от их крови…

— Молчать! — крикнул взбешенный Надир. Голос у него дрожал, глаза сузились, сам он стал похож теперь на тигра, готового броситься на жертву. — Как смеешь ты, пленник, так разговаривать со мной?! Добром не подчинишься, — силой заставлю на колени пасть, дикий горец.