В теснинах гор
Шрифт:
— Никогда не заставишь! — Магдилав вскочил и бросился на окружавших его вооруженных визирей. В одно мгновенье разбросал он их как котят. И кинулся к двери, сбивая кулаками и ногами всех, кто собирался преградить ему путь; испуганные пленницы с визгом прятались по углам, закрыв лица платками.
— Аркан! Арканом его! — услышал он хриплый голос Надира. — Упустите, головы сниму!…
Опять Магдилав лежал в клетке. Аркан поймал его у самых дверей. Враги связали ему руки, ноги, потом трое здоровенных слуг били его ногами, плетью так, что живого места на теле не оставили. Потащили к клетке.
— Добром не хотел — дикого горца силой возьмем.
— Отрезать ему ослиные уши! — кричал Надир. — Я заставлю его развязать язык.
И палачи старались. Докрасна раскалили они ножи в огне и отрезали уши Магдилаву. Вот они валялись на полу — большие, похожие на виноградные листья, уши великана, которыми он ловил шорох приближающегося врага в горах, которыми он слушал песни любимой Тайпус, которыми он внимал умным наставлениям старых горцев на годеканах.
— Все равно молчит, — сообщили Надиру визири. — Ни единого стона не издал.
— И нос ему отрежьте! — приказал Надир.
Опять палачи накалили в огне ножи и отрезали герою нос. И вот огромный нос, который стоял на его лице, как памятник у дороги, которым он чувствовал запах материнского чурека и запах цветущих гор весной, валялся на полу.
— Молчит проклятый горец, — донесли визири Надиру. — Такого мужества мы еще не видели.
— Тогда свяжите ему ноги и руки, сделайте из шкур буйволов мешок — суньте туда и бросьте проклятого с высокой горы, — Надир показал рукой на скалистую гору Барзу Ялу, у подножья которой бурлила Чири–них. Пусть в кашу превратятся кости упрямого горца!
Зарезали слуги четырех здоровенных буйволов, накормили мясом отряд воинов, а из буйволиных шкур сшили мешок по телу Магдилава, сунули его туда и десять здоровенных персов потащили мешок к горе Барзу Ялу. На закате рузман–дня бросили враги мешок вниз. С двухсотметровой высоты полетел мешок и рухнул в мутную воду.
«Наконец-то избавились от этого залима, — потирали руки слуги Надиршаха. — Вот будут радоваться вороны, отведают мяса великана». Но ошиблись враги. На следующий день спустилась с гор на водопой к Чири–них отара овец. Старый чабан Чупалав Заметил огромный мешок на берегу. Разрезал он кинжалом мешок и обнаружил Магдилава. Сразу догадался старик, кто перед ним. Не было в горах человека, не слышавшего о Магдилаве–багадуре. Вместе с другими чабанами перетащил Чупалав великана в горную пещеру, где обычно устраивались чабаны на ночлег, и принялся лечить раненого. Прежде всего зарезали чабаны баранов и накормили его, промыли страшные раны целебной водой из горячих источников, теплыми бараньими шкурами туго обвязали разбитое его тело.
— Спасибо вам за все, добрые люди, но зачем мне жить, кому нужен такой урод? — говорил Магдилав.
— Не хотим слушать малодушные речи, — отвечали старики. — Руки, ноги у тебя целы, джигит, держать оружие ты сумеешь, а уж с врагами расправляться не нам тебя учить!
И правда, жажда мести, казалось, придала силы багадуру, — затягивались рапы, сращивались перебитые кости. Постепенно, опираясь на палки, он начал ходить. Бродил Магдилав вокруг стоянки чабанов, дышал воздухом родимых гор, наблюдал за горными орлами, которые парили над скалами, и душа его скучала по дому, по родным. С грустью вспоминал о прекрасной Тайпус. Чабаны рассказывали ему о неизвестной девушке–горянке, у которой враги убили жениха. Оседлала она коня, оделась в мужские одежды, взяла оружие в руки и ринулась в бой. Шашкой рубила она врагов, метко стреляла из винтовки и не было ее беспощадней к захватчикам. В самых неожиданных местах появлялась она во главе своего отряда •— таких же девушек–горянок, нанося персам сокрушительные удары.
Задумался Магдилав, слушая чабанов. Представилось ему, что девушка эта — Тайпус. Это она, узнав, что сделали враги с ее любимым, решила отомстить за него. Он так живо представлял себе дочь Исилава на коне, в папахе и черкеске, во весь опор скачущую в неприятельский стан, «Это о ней сложил народ легенду, только Тайпус способна совершать такие подвиги во славу их любви!» — уверял он себя и просил чабанов еще и еще рассказывать о ней. И они рассказывали, каждый раз добавляя все новые и новые подробности, пели песни, сложенные о героине безымянными певцами. Они пели, сидя у костра в пещере, и те песни, которые Тайпус сложила о нем — о своем Магдилаве. Эти песни вселяли в него уверенность, очищали его душу от горьких дум.
«Пусть таким останусь я в песнях для Тайпус, пусть поплачет и отомстит за меня, но я больше не покажусь ей, зачем прекрасной такой урод», — печально говорил он себе.
Между тем изо дня в день крепло тело Магдилава, теперь он мог уже далеко уходить от стоянки, — времени ведь прошло уж не мало — чувствовалось приближение осени — с гор подули холодные ветры.
О войсках Надиршаха приходили разные слухи — будто покинули они горы и собираются с силами, чтобы к зиме начать новый поход.
Наступил день, когда Магдилав распрощался с чабанами. Далеко за перевал проводили они друга и отправились кочевать к берегам реки. Опираясь на палку, уходил Магдилав, и чем дальше, тем тверже и увереннее становился его шаг. Он переходил шумливые реки, горбатые перевалы по узеньким тропинкам, отдыхая ночью в лесной чаще, и вскоре на закате солнца добрался к источнику Китилай под столетним дубом. Отсюда, казалось, совсем недавно провожала его Тайпус, тут встречала она своих братьев, возвращавшихся с охоты. Забилось сердце у Магдилава — все было как прежде и все уже не так.
Турутлинский пастух гнал стадо к крепости, и Магдилав спрятался в кустарнике, пока стадо, оставляя за собой тучи пыли, не скрылось из виду. Только тогда он вышел к источнику. Низко склонился к нему юноша, положив колени на гладкие камни, врытые в землю, чтобы путнику было удобнее напиться. Аллах великий! В прозрачной воде отражалось незнакомое изуродованное лицо, исхудалое, со страдальческим взором. В ужасе отпрянул Магдилав и, забыв про жажду, вскочил и бросился прочь, забыв палку, на которую опирался в пути.
«Проклятый Надир, что сделал он с тобой, — шептали его губы. — Тайпус, родная, и ты бы испугалась меня? Зачем я тебе такой, ведь даже самому себе я противен!»
А любимая была совсем рядом. И дорого бы дал Магдилав, чтобы хоть на миг превратиться в прежнего Магдилава, появиться в доме Исилава и взглянуть в глаза его дочери. Но, увы, нет больше того Магдилава, есть другой, и кому он теперь нужен?
Медленно брел Магдилав с горькой думой, с опустошенной душой. Сердце его осталось там, у источника, а сам он уходил все дальше и дальше по кручам и ущельям, скрываясь от людских глаз. И как побитое градом поле тянется к солнечному теплу, так тянулся он к отцовскому очагу. Но и там он боялся появиться днем, чтобы не испугать односельчан, поэтому подолгу отсиживался юноша в тени большого ивняка, на перевале, откуда как на ладони раскинулся родной Гондох. С поля возвращались женщины с вязанками кукурузы и сушеного сена на спинах, над земляными крышами домов поднимались сизые стебельки дымка, наступало время вечерней трапезы. Среди домов, похожих издали на стадо сгрудившихся овец, разглядел Магдилав и свой дом. Как-то поживает его старая хромая мать? Устала, наверно, смотреть на дорогу, поджидая сына. Отец! Он, конечно, на мельнице. Жернова, которые они притащили из Ганзах–кули, по–прежнему мелют кукурузу гондохцев. Там, по узким улицам ходил он, молодой и здоровый, с аульскими ребятами на встречу заката, затевали на токе бурдичвай — игру в городки, там в вечерний час возвращались с родника девушки, останавливались, украдкой бросали возлюбленным лукавые взгляды. Была там девушка по имени Аминат, которая краснела при встрече с Магдилавом. Он знал, что она любит его, ждет его сватов, по Магдилав любил другую, из чужого аула, и бедную Аминат, так и не дождавшуюся сватов!, выдали замуж за другого, за его же друга Махмуда.
Ох, как любил Магдилав возвращаться усталым, с мозолями на ногах, домой, чтобы отдохнуть и насладиться лаской бедной, доброй матери. А теперь даже встреча с самыми близкими тревожила его. Нет, он не возвращался трусом, дрался как подобает горцу, наводя страх на врагов. Совесть его чиста, и в руки попался он врагу обманом, иначе враг не взял бы его живым. Столько вытерпел он в неволе, сам Надиршах не смог покорить его, не склонил багадур голову перед смертью. Аллах свидетель всему. Только и могли враги изуродовать его. Тогда, будучи между смертью и жизнью, он не чувствовал этого, хотелось только жить, чтобы мстить, а вот начал поправляться, и горькие думы одолели его. Встречал он на горных дорогах молодых горцев-, красивых, здоровых, и слезы навертывались на глаза. Там, у родника Китилай, увидев свое обезображенное лицо, он ужаснулся. Чуть было не покинуло Магдилава былое мужество.