Чтение онлайн

Современные научные разработки по антропологическому анализу участия женщин в войне, так же как и непосредственно войны в Нагорном Карабахе не так обширны в постсоветской науке 55 , в отличие от англоязычных источников 56 .

Гендерное конструирование войны, по мнению Д' Амико, неизбежно, поскольку сама война постигается как «мужская сфера, владение», где женщины могут выступать как жертвы, наблюдатели или награда. Женщина – отрицаемый агент, который присутствует, но остается в тени 57 . Очевидно, поэтому многие западные феминистские исследователи фокусируют внимание на теме женщина и война, провоцируя женщин «рассказать свою собственную историю войны». При этом «образ женщины-воина представляется одновременно экстремальным, вынужденным, интригующим. Авторы-нефеминистки называют этот образ неестественным и предостерегают, что повышение женского военного участия подрывает основы как семьи, так и гражданского общества» 58 . Положения же феминистской теории по-разному оценивают проблему женщины и войны. Радикальные феминистки видят в образе женщины-воина потенциального представителя для внедрения во власть (empowerment). Некоторые из них усматривают милитаризацию как необходимость для освобождения от патриархатной модели общественных отношений. Другая часть феминисток связывает образ женщины-воина с хорошим основанием для равноправия женщин и мужчин. С этих позиций цель милитаризации женщин – женское равноправие и подрыв теории различий, путь к постепенной трансформации военных сообществ в аиерархическую, более демократическую социальную институцию. И третья группа феминисток предостерегает об опасности образа женщины-воина, которая исходит из «загадки воина» (warrior mystique), то есть мистификации образа воина и войны, и больше протаскивает бойцовские и маскулинные ценности, нежели гендерно-сбалансированные социальные приоритеты. Зачарованность образом женщины-воина связывают с «женским освобождением» (women’s liberation). «Принимая концепт «загадки воина», женщины смягчают образ военных как разрушителей и помогают продвижению мифа о военных как демократическом институте» 59 . Наоборот, «мы можем и должны деконструировать «загадку воина» и построить на месте этого позитивную концепцию гражданства и равенства» 60 .

Теме событий 1988 г. и войны в Армении посвящена упомянутая работа Н. Дадвик «Из кухни в перестрелку: женщины независимой Армении» 61 . Анализируя влияние постперестроечных событий на гендерные отношения, автор пишет об упадке экономики и обострении гендерных различий. Тем самым патриархатное доминирование напрямую связывается с неомарксистским подходом, а точнее сказать с диспозициями полов/гендеров в экономической структуре общества. Она касается также вопросов, связанных с женскими организациями и участием женщин в войне. Посягнув в своих текстах на «святая святых» националистической и патриархатной идеологий, как кажется их ревнителям, Нора Дадвик сегодня персона нон-грата в республике Армения.

Основываясь на материале, собранном в Ирландии, Югославии, Израиле, английская исследовательница Синтия Кокберн 62 в своей книге касается того, как женщины пытаются выжить в национальных, военных и религиозных конфликтах и войнах. Центральная проблема исследования С. Кокберн поставлена так: кем они считают себя прежде всего – женщинами и матерями или католичками, сербками, палестинками?

Методологические основы исследования.

Исследование основано на нескольких концептуальных теоретических предпосылках из области социальной/культурной антропологии, социологии, феминистской антропологии и гендерных исследований. Среди них – теория социального конструирования реальности (Питер Бергер и Томас Лукман), социоанализ Пьера Бурдье и теория драматургического интеракционизма (Ирвинг Гофман).

Суть конструктивистской концепции состоит в том, что окружающий нас мир скорее сконструирован людьми, нежели предопределен природой. Бергер и Лукман в своей концепции, изложенной в работе «Социальное конструирование реальности» (1966 г.) 63 , исходят из того, что в интеракции самое существенное – выразительные движения, жесты и прежде всего язык, посредством которого осуществляется коммуникация. Их роль двояка: с одной стороны, они длятся не дольше, чем конкретная ситуация общения, но с другой – они являются обобщенными знаками, складываются в знаковые системы и тем самым становятся объективированными образцами, которые выходят за пределы субъективных намерений «здесь» и «сейчас» и, таким образом, делают возможной «реальность». Среди множества «реальностей» существует одна, представляющая собой реальность «par excellence» (по преимуществу). Это – реальность повседневной жизни. Ее особое положение позволяет ей называться «высшей» реальностью. Реальность обыденного мира не только полна объективации, в значительной мере благодаря этим объективациям она существует. В противном случае каждый жил бы только в мире своих представлений, а мышление, деятельность и бытие других было бы для него «нереальным». В этом плане язык – это едва ли не самая важнейшая информационно-знаковая система человеческого общества. Посредством языка передаются смысл, значение, мнение, которые не только являются прямым выражением субъекта «здесь» и «сейчас», но и образуют семантические поля, смысловые зоны. Люди связывают общие значения с понятиями и жестами, по крайней мере, в пределах их сообщества. Именно это и делает возможным понимание. Несмотря на то, что знания, языковые системы и символы обусловлены культурой и обществом, а потому существуют различия в значении, тем не менее Бергер и Лукман основное внимание обращают не на обоснование различий, последние служат лишь для отграничения общего жизненного мира. В данном случае целью является объяснение и обоснование общности, регулярности и типичных явлений в жизненном мире 64 .

Человеческое общество у Бергера и Лукмана в одно и то же время и объективная, и субъективная реальность, оно есть продукт поведения людей. В силу того, что действия людей осмыслены с точки зрения языка, общество рассматривается индивидом и как субъективная данность, во всяком случае, как созданная человеком, которую каждое новое поколение должно усваивать путем интернализации. Институт интернализации представляет собой процесс объективирования социального опыта. Институционализация, по мнению Бергера и Лукмана, имеет место везде, где осуществляется взаимная типизация «опривыченных» действий деятелями разного рода 65 . Ее результатом является типизация действующих и типизация действий в ролях. Институты – это овеществленная деятельность людей, которая отражается в общественном знании как в объективированной осмысленности институционального действия.

Чрезвычайно важны для интерпетационных целей данного текста идеи французского социолога Пьера Бурдье, вводящего в научный оборот понятия т. н. габитуса (лат. habitus) и накопления капиталов. Под габитусом П. Бурдье понимает «ментальные структуры, через которые агенты воспринимают социальный мир». Именно под действием габитуса агенты, которые им обладают, «ведут себя определенным образом в определенных обстоятельствах». Таким образом, габитус является объективным фундаментом упорядоченного поведения. Разработанная им теория накопления капиталов (экономических, культурных, символических), которые являются основными видами социальной власти, суть различные формы капитала, воспринимаемые и признаваемые как легитимные. Совокупность этих капиталов как «козыри в игре» в ходе конкурентной борьбы за присвоение дефицитных благ. Это предполагает то, что агенты распределены в социальном пространстве в двух измерениях: по общему объему капиталов в различных его видах, которым они располагают; по структуре их капитала – по относительному весу различных видов капитала в общем объеме имеющегося у них капитала. Важной, по мнению автора, представляется идея П. Бурдье о некоторой гибкости, ситуативности и неоднозначности традиционных правил в социальных практиках. Бурдье иллюстрирует эту мысль цитатой М. Вебера: «Социальные агенты подчиняются правилам, когда выгода подчиняться им одерживает верх над выгодой их нарушать».

По мнению Бурдье, во всякой социальной науке сосуществуют два внешне непримиримых направления: объективизм и субъективизм, или физикализм и психологизм (в различных интерпретациях). Первое предполагает рассматривать социальные факты в качестве вещей в соответствии с известным требованием Э. Дюркгейма и таким образом не учитывает, что они являются объектами познания или ложного познания. Второе редуцирует социальную реальность к субъективным представлениям о ней и сводит роль общественных наук к «оценке мнений» социальных субъектов. В первом подходе овладение научным знанием предполагает отвлечение от первичных представлений, названных «допонятийными» Дюркгеймом и «идеологическими» Марксом. Во втором утверждается генетическая связь научного знания с повседневным знанием, выступающим научным понятием в преобразованном «вторичном» виде.

В концепции Бурдье предпринимается попытка преодолеть указанное противоречие и доказать диалектическую связь объективизма и субъективизма. Действительно, доказывает он, если объективные структуры составляют основу субъективных представлений, регулируют взаимодействия субъектов, то субъективные представления играют определенную роль в постоянных индивидуальных и коллективных столкновениях, направленных на трансформацию или поддержание данных структур. В этом рассуждении субъективистский компонент, вопреки его внешней близости к интеракционизму или этнометодологическому анализу, имеет качественное своеобразие: представления рассматриваются как таковые и связываются с положением соответствующих субъектов в структуре. Окончательно изжить искусственное противопоставление структуры и представлений, по мнению Бурдье, возможно только отказавшись от субстанциализма как образа мышления. Важной заслугой конструктивистского структурализма стала идентификация реальности с взаимосвязями, а не с субстанциями.

Возможно множество различных трактовок и моделей социальной реальности в соответствии с исходными принципами ее рассмотрения и разделения, например, по этническим показателям, что позволяет говорить о конструировании мировоззрения. Поскольку символический капитал есть не что иное, как признанный экономический или культурный капитал, соответствующий навязываемым категориям восприятия, символическая власть стремится воспроизвести и укрепить отношения подчинения, составляющие структуру социального пространства 66 . Так, согласно Бурдье, имеет место борьба классификаций, которая лежит в основе борьбы классов. Власть, навязывающая определенные представления, выявляющая и определяющая имплицитное социальное расслоение, преимущественно оказывается политической властью: она способна создавать группы, манипулировать объективной структурой общества. Путем обозначения, называния власть организует в институциональные, конструированные группы простые множества людей.

Классическая работа И. Гофмана «Представление себя другим в повседневной жизни» 67 была опубликована в 1958 г. Она содержит подробное изложение процессов и значений повседневных интеракций. Отправным пунктом так называемого символического интеракционизма является анализ микропроцессов. Многослойное событие Гофман пытался охватить с помощью драматического анализа, который переносит принципы театра на социальную интеракцию. Он использует такие структурные элементы театральной ситуации, как отношения актер-публика, личность-роль, сцена-закулисье, чтобы отразить социальные ситуации и интерактивное поведение. Интеракция рассматривается как представление, актерская игра, формируемая средой и аудиторией, сконструированная с целью произвести впечатление, соответствующее целям актера. Гофман говорит также о выразительном поведении, используемом для представления себя, для создания (производства) впечатления (impression-management). Ролевая игра индивидов изменяется в зависимости от того, идет ли речь о регулярно повторяющихся социальных ситуациях или о разовой ситуации. В связи с этим Гофман вводит понятия «регулярные исполнители» (regular performer), «закрепление роли» (role-attachment), «принятие роли» (role-embracement), «симуляция роли» (role-simulation) и «выход из роли». Он полагает, что Я – социальный продукт и может пониматься только в связи со своим социальным контекстом 68 .

Книга И. Гофмана, таким образом, представляет анализ социального взаимодействия посредством драматической, театральной перспективы; законов и ритуалов социального поведения людей при встречах лицом к лицу. Основное предположение И. Гофмана заключается в том, что социальное взаимодействие зависит от установления взаимопонимания условий взаимодействия. Это взаимопонимание диктует, который из статусов человека должен быть активизирован. Таким образом, отводится важное место индивидам с социальными позициями и социальной динамике.