Чтение онлайн

Концепты и категории: инструментарий исследовательского анализа.

С целью избежания неточностей и взаимного непонимания автор считает необходимым привести принятые в исследовании интерпретации «проблемных» в науке терминов.

Термин «гендер» истолковывается в научной литературе по-разному. Понимаемый как «социальный пол», то есть система взаимоотношений между мужчинами и женщинами, созданный через социальные связи (в отличие от естественно-природных взаимоотношений), термин замыкает исследователя на вопросах социального функционирования общества. Высшим достижением такого понимания оказывается положение о том, что гендерными зависимостями пронизана вся общественная жизнь. С позиций следующего подхода гендерная проблема понимается как проблема культуры или как культурные нормы определенного рода 79 . Конечно, культурные нормы имеют отношение к статусу полов и проявляются на социальном уровне, однако они представляют собой «особый тип нормирования – такой, на основании которого возникают как статус, так и социальные нормы. Иными словами, мы исследуем не столько социальные условия, сколько культурные предусловия. Механизмы, действующие на этом уровне, весьма своеобразны, поэтому методология их анализа должна быть специфирована» 80 . Понимание гендера как «социального пола» критикуется в связи с тем, что оно граничит с социальным конструкционизмом и нейтрализует «естественное тело». Тело в свою очередь – это не столько эмблема анатомии, сколько эмблема легитимации определенных стратегий угнетения.

Структурное описание гендерных реалий облегчают разработанные учеными концепты «гендерный порядок (или уклад)» и «гендерный режим». Гендерный порядок (gender order) – это исторически сконструированный паттерн властных отношений между мужчинами и женщинами и соответствующие ему определения фемининности и маскулинности. Концепт гендерный режим применяется для структурного описания осуществления половой политики в конкретных институтах, применяется к более частным случаям 81 . Главными эмпирическими макроструктурами в области гендерных отношений, позволяющими понять институциональные и психологические проблемы, по мнению Р. Коннела, являются структуры труда, власти и сексуальности (катексис, по Коннелу: термин, обозначающий психобиологическую энергию, эмоциональную сферу жизни) 82 . Избегание использования термина гендерная система, замененного понятием гендерная композиция, вызвано опасностью приписывания каждой отдельной системе последовательности и завершенности. Единство исторической композиции, отраженное в трех структурах гендерных отношений в любом обществе – это всегда незаконченное и находящееся в состоянии становления единство 83 .

Особой осторожности при обращении к ним требуют концепты «культура» (понимается как адаптивный механизм, облегчающий человеку жизнь в мире), «традиционное общество», «конфигурация культуры» (особое соединение, сцепление элементов культуры, придающее последней специфическое своеобразие). Следует специально отметить, что общепринятого определения культуры в социальной/культурной антропологии на сегодня нет, точнее было бы сказать, что таких определений собрано по меньшей мере около 170. В данной работе принимается такая интерпретация культуры, как «внебиологически выработанный и передаваемый способ человеческой деятельности» 84 . В некоторых случаях, в том числе и в контексте данной работы, концепт культуры отождествляется с обществом, социумом, хотя «в современном мире ситуация изоморфности этих понятий становится все реже и реже.

Антропологи соотносят общее определение культуры с «системой символов и убеждений (beliefs)», миропредставлением людей (the ‘world-view’ of a people), «образом жизни», «этосом» и т. д.». Г. Мур говорит о теоретическом кризисе ввиду того, что «мейнстримная» антропология видит свою главную задачу в интерпретации «другой культуры», фокусируясь на культурных различиях 85 . Эти идеи отражены в главе второй книги Мур «Гендер и статус» (Gender and Status: Explaining the Position of Women). Считаю необходимым оговорить, что, в общем, тождественны в работе не только понятия «культура» и «общество», но и «традиционное общество». Понятия «традиционное общество» и «патриархатная (патриархальная система)» также взаимозаменяемы.

Термины «маргинальность» (состояние человека или группы людей, оторванных от привычной среды и образа жизни и не принявших нового, находящихся в промежуточном, пограничном состоянии), «маргинализация» используются в тексте в смысле «вытеснение на обочину», дезактуализация личностей или групп.

«Дискурс» – академический термин, употребления которого автору не удалось избежать, невзирая на его размытость и многозначность. Под дискурсом в данном тексте следует понимать социальное взаимодействие, основанное на языке: обыденный и публичный дискурсы взаимосвязаны (влияют друг на друга посредством всех каналов информации). Поскольку именно эти дискурсы и конструируют, формируют социальную реальность, если о последней вообще можно говорить в позитивистском смысле этого слова. Деление на доминирующие и маргинальные дискурсы и ввод в текст этих понятий было важным в смысле понимания и интерпретации инверсий и параллельных нарративов, многообразия этих нарративов и тех ниш, которые они занимают. При возможности слово дискурс заменялось такими научными категориями, как нарративы, лингвистические практики, рассуждения, (само)презентации.

Понятие «идентичность» нагружено теми же примерно недостатками, что и слово дискурс – это пластичность и изменчивость смысла, что приводит к потере аналитического свойства термина, делая его неоперациональным, не работающим. Авторы статьи «За пределами «идентичности» вывели определения как минимум пяти значений слова «идентичность» в социальном языке, разделяя их на «сильное» (примордиалистское) и «слабое» (конструктивистское) понимание термина. «Если все есть «идентичность», ее нет вообще»; категория «идентичность» несет в себе зерно амбивалентности, если не сказать противоречивости» 86 . «Идентичность» – используется в тексте в одном из значений, определенных Брубейкером и Купером как «продукт, обусловленный социальной и политической активностью, и в то же время – как основание или базис, обусловливающий последующие действия» 87 .

И мои самые романтические ожидания…

С теоретической точки зрения новизна настоящего исследования заключается в выявлении национальных и локальных особенностей конструирования гендерной идентичности, детальное описание этих особенностей через анализ структуры языка и повседневности (обыденной жизни). Предполагается, что представленные скрупулезному читательскому суду изыскания пополнят базы этнографических данных, предоставляя более широкие возможности для ученых, проводящих кросс-культурные исследования в ключе соотношения понятий гендер и культура, гендер и нация, патриархат/гендер и война. Презентация настоящего материала важна также в свете проблемы «различий» женского опыта, а также опыта молодых мужчин в зависимости от структурных категорий возраста, класса, расы, культуры.

Помимо этого, теоретиками гендерных исследований неоднократно отмечался факт недостатка исторических и этнографических деталей, обозначающих то, что «непристижные» социальные группы сами 88 говорят, делают, думают, как они сами оценивают свое положение. Стиль и жанр данной работы дают такой рупор женщинам и молодым мужчинам, отражая их «прямые, подлинные голоса» (authentic voice). Романтические ожидания автора таковы, что детальный анализ социального статуса женщин, множественность и децентрированность проявлений этого статуса, проговаривание, осмысление повседневности в состоянии вызвать новый взгляд на эту повседневность, что в свою очередь может послужить почвой для преодоления гендерных стереотипов мышления в бинарных патриархатных оппозициях мужского / женского, активного / пассивного, субъекта / объекта, центрального / маргинального, рационального / иррационального, трансцендентного / имманентного, глубины / поверхности. Деконструкция, демифологизация, демистификация основ патриархатных политик – одна из задач исследования, в то же время подводящих основы для проявлений женской субъектности. Таким образом, при условии дальнейшей популяризации разработанных в исследовании идей, знание женских историй может повлиять на жизнь женщин и возможно даже кардинально изменить ее. Отдельные части «наивного» 89 текста, нарратива могут быть соотнесены с собственным опытом и переосмыслены. Это может послужить толчком для рефлексирования событий своей жизни и выработки дальнейших стратегий поведения с учетом этого знания. Кроме того, сила этих подлинных текстов, пронизывающих всю книгу, в том, что они дают переинтерпретацию трационного общества в целом и истории женщин в частности (их образцы можно найти в армянской литературе, кинематографе, истории) с точки зрения самих женщин и отчасти мужчин. С позиций «наивности», нерефлексированности своего нарратива и в силу этой «наивности» приведенные здесь в изобилии тексты неидеологизированы и неангажированы. Есть некоторая доля их ангажированности лишь в том смысле, чтобы презентировать себя (участника исследования/информанта) адекватно представлениям и ценностям группы. В результате изучение культурных ценностей группы не только проясняет мотивации социального поведения этой группы, но порождает осмысленные инновации, новые идентичности и образцы женского субъективирования.

При благоприятной социальной ситуации, когда государственные институты взаимодействуют с научными и сообща формируют политики социального благоденствия, некоторые идеи книги могли бы быть руководством для чиновников в реформировании общественных отношений.

В мультикультурной среде материалы, изложенные в данной книге, могут быть использованы социальными работниками. Знакомство с ними позволит им наиболее адекватно оценивать социальное поведение людей, в частности в сфере гендерных взаимодействий.

Исторический контекст.

Символически и стратегически важная как для Армении так и для Азербайджана провинция Нагорный Карабах стала эпицентром националистического соперничества в 1917-1920 гг. 90 В ходе гражданских войн и погромов проводимых националистами с обоих сторон погибло около одной пятой населения Карабаха. Горечь и цепенящая память о травматическом опыте тех лет, невзирая на жесткую официальную пропаганду, была пронесена армянским населением региона через все советское время.

В 1920-1921 гг. Красная Армия большевиков обрела контроль над всей территорией Закавказья (Южного Кавказа). В результате этого южнокавказские национальные государства Азербайджан, Армения и Грузия получили независимость. Вопрос о контроле над Карабахом предстал досадной дилеммой перед новой коммунистической властью. В июле 1921 г. было решено создать этно-территориальную единицу для армянского населения, но под юрисдикцией советского Азербайджана. В то время предполагалось, что такого рода федералистский компромисс усмирит этническую вражду и в дальнейшем приведет к прогрессу и просвещению советских национальностей. К тому же большевистские нациестроители прочили Карабаху культурные и экономические бонусы от ассоциированности с Азербайджаном с его продвинутым нефтяным центром Баку, нежели чем с Арменией. Предполагалось, что заодно будет покончено с иррациональными предрассудками христианско-мусульманского противостояния. 91 В реальности же, несмотря на некоторое развитие вызванное советской экономической политикой индустриализации, Карабах остался довольно отсталой аграрной областью по сравнению с процветающим Баку.