Чтение онлайн

– Ты это что?… – двинулись они на него.

– Я?! Да я-то ничего! Она сама… как ненормальная! – воскликнул Петя, уворачиваясь от Дим Димыча и пятясь от Евгения Васильевича.

– А ну говори, в чем дело… – прошипел директор, придавливая животом бедного "Маркони" к стальной переборке.

Это был первый и последний в жизни случай, когда Петя нарушил свой долг и разгласил служебную тайну.

– Да понимаете… – пробормотал он. – Радиограмма ей пришла. Какая-то… – Он покрутил пальцем у виска.

– Говори… – процедил сквозь зубы Евгений Васильевич.

– Да всего несколько слов. Какой-то тип сообщает, что он вернулся из Зазеркалья…

– Откуда? – открыл рот Дим Димыч.

– Из Зазеркалья, – испуганно повторил радист. – Сам не знаю, что за местность такая? И подписался: Андрей Ключевский.

– Повесть такая есть: "Алиса в Зазеркалье" Льюиса Кэрролла… – задумчиво проговорил пассажирский помощник.

– А это кто такая? – подозрительно прищурился директор.

– Не такая, а такой. Это мужчина, а не женщина.

Дим Димыч глубокомысленно покачал головой и осторожно приоткрыл дверь в администраторскую. Там не то плакала, не то смеялась Лариса. Директор тихонько затворил дверь…

Радиограмма эта наделала на "Садко" много шума. Поговаривали, что кроме этой мастер получил еще одну – от самого начальника пароходства. О чем там говорилось – неизвестно. Но только начальник радиостанции сам сел за ключ и стал выискивать советское судно, которое шло бы курсом на Ленинград. К вечеру такое судно нашлось. "Комсомолец Узбекистана" с грузом труб и станков топал прямиком в Ленинградский порт. Договорились быстро – благо вел "Комсомольца" капитан – однокашник Бурова.

Встретиться с ним было не просто. Штурманы на двух судах сели за карты и дали точку – место встречи двух теплоходов: красавца пассажира и трудяги-грузовика в пустынном и бескрайнем океане.

И вот в обед на вторые сутки из-за горизонта показалась мачта, а потом – белая надстройка и серый шаровый борт "Комсомольца Узбекистана". Вахтенный штурман клялся, что слышал, как стальной капитан Буров отеческим голосом увещевал по радиотелефону другого капитана:

– Петрович! Ты слышишь, Петрович? Ты знаешь, какую ты девушку повезешь? Ты, считай, все равно что мою дочь повезешь – понял?…

Прошел час – час торопливых сборов и прощаний, и спущенная на воду шлюпка отвалила от борта. Застучал двигатель, и вспенилась вода за кормой. Рулевой, как циркулем, выписал прощальный полукруг и нацелил штурвал на серый борт лежавшего в дрейфе грузовика.

У кормовой банки, обдуваемая встречным ветром, лицом к "Садко" стояла Лариса Антонова. Громадное тело лайнера плавно покачивалось. Вспененная вода за винтом шлюпки словно относила, удаляла, делала странно чужим родной ее теплоход.

Антоновой не оторвать было взгляда от строго черного с белым силуэта "Садко". Лариса улыбалась своему счастью, и слезы бежали у нее из глаз, а ветер сдувал их со щек. Она и плакала, и смеялась, закусив зубами уголок платка, и мокрой от слез рукой все махала и махала гордому профилю теплохода.

Весь экипаж провожал ее – в два ряда стояли вдоль пассажирских палуб, нарушая строгое правило о нахождении в пассажирских помещениях. По всему борту из иллюминаторов выглядывали взлохмаченные ветром головы и тянулись руки.

На крыле мостика белела высокая фигура капитана. А рядом с ним стояли главный помощник, и первый помощник, и старший помощник, и все-все его остальные помощники. Капитан поднял прощально руку, и гудок, печальный и мощный, слетел с высокой трубы и полетел вслед уходящей шлюпке.

Лариса не выдержала и уткнулась заплаканным лицом в ладони – "Садко" навсегда прощался с ней.

Стая золотистых тунцов, выпрыгивая из воды, прошла между теплоходом и шлюпкой и перечеркнула тонкий пенистый след, протянутый винтом шлюпки…

На самой крыше "Садко", на пеленгаторной палубе, в белой, обтянутой ветром рубашке неподвижно стоял пассажирский помощник. На плече у него, обхватив хозяина за шею, сидела обезьянка Кристи, взволнованная всем непонятным, что происходило вокруг нее.

Сняв очки, Евгений Васильевич невидящими глазами смотрел прямо перед собой. Кто-то положил ему руку на плечо и негромко прочитал:

Оцепенев, я смотрю

Вслед уходящему кораблю.

Слишком прекрасен мир -

В море броситься не могу.

Слишком горды мужчины -

И расплакаться не могу…

– Грустно, Женя, – сказал Шевцов. – Грустно и хорошо. Человек должен быть счастлив – особенно если это женщина и особенно – если это Лариса. Да?

– Да, Виктор. Ты прав…

Евгений Васильевич поднял вверх, к реям мачты, голову и зажмурился, сгоняя куда-то в горло проступившую на глаза непослушную, по-морскому соленую влагу. Потом надел очки и долго еще смотрел на потревоженную воду…

Внизу стонала, как от боли, лебедка, поднимая на борт пустую шлюпку.

Обратным рейсом с "Комсомольца Узбекистана" привезли письма из дома. Письма морякам долго ходят из порта в порт, лежат в консульствах и торгпредствах, передаются с одного теплохода на другой. Пока не пересекутся эти пути с заждавшимся адресатом. В последнем порту на "Комсомолец Узбекистана" дали почту для "Садко" – в надежде на встречу в океане.

И вот с борта шлюпки в лацпорт бережно подняли ящик с письмами. В вестибюле и прилегающих коридорах столпились моряки. Доктор Шевцов с завистью смотрел, как над толпой высоко поднимались руки с крепко зажатыми толстыми конвертами. Ему ждать было нечего. Две недели назад в Дакаре он отправил домой письмо с попутным советским судном – грустное, с холодком обиды. Когда вышли из порта, вдруг схватился, остро пожалел: надо бы другое – теплое, ласковое!…

Кто-то потянул его за руку, тряхнул, чуть не вывихнув плечо.

– Ты что стоишь?! – кричал радостно Лесков. – Письмо же тебе! Понял? Иди скорее!

Виктор бросился в толпу. Потом только сообразил: самому Лескову писем не было…

Вспомнилось на мгновенье, как в первые дни от нечего делать боролись они с Сашей в пустом спортзале. Самбистская куртка, схваченная жесткими пальцами Лескова, резала под мышками, душила поясом. Борцовский ковер гулко хлопал в бока и спину Шевцова. Пот заливал ему глаза – как-никак у Саши был первый разряд.