Чтение онлайн

– Знаю это я-с!
– подхватил Елпидифор Мартыныч.
– Сколько раз сама мне говорила: "Как у Христа за пазухой, говорит, живу; кроме откормленных индеек и кондитерской телятины ничего не ем..." А все еще недовольна тем: дерзкая этакая женщина, нахальная... неглупая, но уж, ух, какая бедовая!

Елпидифор Мартыныч нарочно бранил Елизавету Петровну, чтобы князь не заподозрил его в какой-нибудь солидарности с ней; кроме того, он думал и понапугать несколько князя, описывая ему бойкие свойства его пришлой тещеньки.

– Чего ж еще она желает?
– спросил тот.

– К-ха!
– откашлянулся Елпидифор Мартыныч.
– Да говорит, - продолжал он, - "когда князь жив, то, конечно - к-ха!
– мы всем обеспечены, а умер он, - что, говорит, тогда с ребенком будет?"

– О ребенке она не беспокоилась бы, - возразил князь, потупляясь, ребенок будет совершенно обеспечен на случай моей смерти.

– И о дочери также говорит: "Что, говорит, и с той будет?"

– И дочь ее будет обеспечена!
– продолжал князь.

– Ну, и о себе, должно быть, подумывает: "И мне бы, говорит, следовало ему хоть тысчонок тридцать дать в обеспечение: дочь, говорит, меня не любит и кормить в старости не будет".

Князь при этом взглянул уже с удивлением на Елпидифора Мартыныча.

– Дочь ее, очень естественно, что не любит, потому что она скорей мучительницей ее была, чем матерью, - проговорил он.

– Это так-с, так!..
– согласился Елпидифор Мартыныч.
– А она матерью себя почитает, и какой еще полновластной: "Если, говорит, князь не сделает этого для меня, так я обращусь к генерал-губернатору, чтобы мне возвратили дочь".

– Что?
– переспросил князь, вспыхнув весь в лице.

– Возвратить дочь к себе желает, - повторил Елпидифор Мартыныч не совсем твердым голосом.

– Что такое возвратить дочь?.. Дочь ее не малолетняя и совершенно свободна во всех своих поступках.

– Конечно-с, нынче не прежние времена, не дают очень командовать родителям над детьми!.. Понимает это!.. Шуму только и огласки еще больше хочет сделать по Москве.

– Шуму этого и огласки, - начал князь, видимо, вышедший из себя, - ни я, ни Елена нисколько не боимся, и я этой старой негодяйке никогда не дам тридцати тысяч; а если она вздумает меня запугивать, так я велю у ней отнять и то, что ей дают.

– Говорил я это ей, предостерегал ее!
– произнес Елпидифор Мартыныч, немного струсивший, что не испортил ли он всего дела таким откровенным объяснением с князем; его, впрочем, в этом случае очень торопила и подзадоривала Елизавета Петровна, пристававшая к нему при каждом почти свидании, чтоб он поговорил и посоветовал князю дать ей денег.

– Ко мне она тоже лучше не являлась бы с объяснениями...
– начал было князь, но в это время вошел человек и подал ему визитную карточку с загнутым уголком.

Князь прочел вслух напечатанную на ней фамилию: "Monsieur Жуквич"; при этом и без того сердитое лицо его сделалось еще сердитее.

– Ты спроси господина Жуквича, что ему угодно от меня?
– сказал он лакею.

Тот ушел.

Князь с заметным нетерпением стал ожидать его возвращения. Елпидифору Мартынычу смертельно хотелось спросить князя, кто такой этот Жуквич, однако он не посмел этого сделать.

Лакей возвратился и доложил:

– Господин Жуквич пришел засвидетельствовать вам свое почтение и передать письмо от княгини из-за границы.

– От княгини... письмо?..
– повторил князь и, подумав немного, присовокупил: - Проси.

Елпидифор Мартыныч только взорами своими продолжал как бы спрашивать князя: кто такой этот Жуквич?

Господин Жуквич, наконец, показался в дверях. Это был весьма благообразный из себя мужчина, с окладистою, начинавшею седеть бородою, с густыми, кудрявыми, тоже с проседью, волосами, одетый во франтоватую черную фрачную пару; глаза у него были голубые и несколько приподнятые вверх; выражение лица задумчивое. При виде князя он весь как-то склонился и имел на губах какую-то неестественную улыбку.

– Позволяю ж себе, ваше сиятельство, напомнить вам наше старое знакомство и вручить вам письмо от княгини!
– проговорил он несколько певучим голосом и подавая князю письмо.

Князь движением руки указал ему на место около себя.

Жуквич сел и продолжал сохранять задумчивое выражение. На Елпидифора Мартыныча он не обратил никакого внимания. Тот этим, разумеется, сейчас же обиделся и, в свою очередь, приняв осанистый вид, а для большего эффекта поставив себе на колени свою, хотя новую, но все-таки скверную, круглую шляпу, стал почти с презрением смотреть на Жуквича.

Княгиня писала князю:

"Мой дорогой Грегуар! Рекомендую тебе господина Жуквича, с которым я познакомилась на водах. Он говорит, что знает тебя, и до небес превозносит. Он едет на житье в Москву и не имеет никого знакомых. Надеюсь, что по доброте твоей ты его примешь и обласкаешь. На днях я переезжаю в Париж; по России я очень скучаю и каждоминутно благословляю память о тебе!"

Окончив чтение письма, князь обратился к Жуквичу.

– Княгиня мне, между прочим, пишет, - начал он с небольшой усмешкой, что вы ей превозносили до небес меня?.. Признаюсь, я никак не ожидал того...

Жуквич при этих словах заметно сконфузился.

– Вы, может быть, - начал он тоже с небольшой улыбкой и вскинув на мгновение свои глаза на Елпидифора Мартыныча, - разумеете тот ж маленький спор, который произошел между нами в Лондоне?..

– Ну, я не нахожу, чтоб этот спор был маленький, - произнес князь, окончательно усмехнувшись, и делая ударение на слова свои.

– Боже ж мой!
– подхватил Жуквич опять тем же певучим голосом.
– Между кем из молодых людей не бывает того?
– Увлечение, патриотизм! Я сознаюсь теперь, что мы поступили тогда вспыльчиво; но что ж делать? Это порок нашей нации; потом ж, когда я зрело это обдумал, то увидел, что и вы тут поступили как честный и благородный патриот.

– В том-то и дело-с!
– воскликнул князь.
– Что вам позволялось быть патриотами, а нам нет... ставилось даже это в подлость.

– Дух времени ж был таков, - отвечал Жуквич, смиренно пожимая плечами, - теперь ж переменилось многое и во многих людях. Позволите мне закурить папироску?
– присовокупил он, вряд ли не с целию, чтобы позамять этот разговор.

– Сделайте одолжение!
– сказал князь.

Жуквич вынул из кармана красивый портсигар, наполненный турецким табаком, и своими белыми руками очень искусно свернул себе папироску и закурил ее.