В водовороте
Шрифт:
Елена при этом насмешливо улыбнулась.
– Вот как, подкупать теперь стал!..
– произнесла она.
– Но неужели, однако, ты до сих пор не убедился, что меня никогда и ни на что ни подкупить, ни упросить нельзя?
– Да, господи, разве я подкупаю тебя?.. Я хочу только уничтожить причину, рассорившую нас.
Князь все еще, как мы видим, продолжал сохранять свой добрый тон.
– Причина не в одном этом заключается, как и прежде я тебе говорила, отвечала Елена.
– Но знаешь ли ты, Елена, что, поступая таким образом со мной, ты можешь довести меня до самоубийства.
– Ха-ха-ха!
– засмеялась Елена, так что князь даже позеленел весь при этом.
– Из уважения к тебе я не хочу верить словам твоим!
– начала она уже серьезно.
– Но если бы ты в самом деле решился когда-нибудь сделать подобную глупость, то, признаюсь, незавидное бы воспоминанье оставил во мне по себе!..
– И Елена опять при этом усмехнулась.
– Потому что, - продолжала она, как бы желая разъяснить свою мысль, - мужчина, который убивает себя оттого, что его разлюбила какая-нибудь женщина, по-моему, должен быть или сумасшедший, или дурак набитый...
– Но ты, однако, значит, все-таки меня совершенно разлюбила?
– спросил князь, все более и более бледнея в лице, и голос его при этом был не столь добрый.
– Да, я почти тебя совершенно разлюбила!
– отвечала Елена, - во мне теперь живет к другому гораздо более сильное чувство, и, кажется, этот новый Молох [57] мой больше мне по характеру...
– И этот Молох твой новый, конечно, Польша!..
– сказал князь, очень хорошо понявший, о каком собственно чувстве говорила Елена.
Лицо его между тем становилось все мрачнее и мрачнее.
– Польша!
– отвечала она ему.
– Но ты, в этом твоем поклонении, забыла, что у нас с тобой есть общий сын, - возразил князь.
– Сына нашего, если ты желаешь, можешь видать; но иметь какое-нибудь влияние на его воспитание я тебе не позволю.
– А с тобой, значит, я и видаться не должен буду?
– спросил князь.
– Я просила бы тебя об этом!
– произнесла, немного потупляясь, Елена.
Князь невольно поник головой: ему все еще не верилось, чтобы Елена была такая с ним, какою она являлась в настоящую минуту.
– Елена, неужели ты все это говоришь серьезно?
– сказал он ей опять добрым голосом.
– Совершенно серьезно!
– как бы отчеканила на меди Елена.
– И мы в самом деле должны будем расстаться навсегда?
– Должны расстаться навсегда!
– повторила решительным тоном Елена.
– Но ведь, Елена, пойми ты: мне жить будет нечем нравственно без тебя... Научи, по крайней мере, меня: что мне делать с собой?
– Самое лучшее, по-моему, для тебя, - отвечала Елена, по-видимому, совершенно искренним тоном, - сойтись опять с женой. Я не хотела тебе тогда говорить, но ей действительно нехорошо живется с Миклаковым, и она очень рада будет возвратиться к тебе.
Князь эти слова Елены принял за самую горькую насмешку.
– О, какой это демон, - воскликнул он, - вразумляет и учит тебя так язвить и оскорблять меня!.. Неужели это все тот же злодей?.. Елена! Пожалей, по крайней мере, ты его, если он становится тебе дорог... Я убью его, Елена, непременно убью, или пусть он меня убьет!
Елена употребила над собой немалое усилие, чтобы не смутиться перед бешеным взрывом князя.
– Ты, конечно, говоришь о Жуквиче, но он тут ни в чем не виноват, и я очень рада, что ты сказал, что убить его хочешь, - я предуведомлю его о том.
– Нет, не успеешь!.. Не успеешь!
– вскричал князь, грозя пальцем, и затем, шатаясь, как пьяный, вышел из комнаты, а потом и совсем из квартиры Елены.
Очутившись на дворе, он простоял несколько времени, как бы желая освежиться на холодном воздухе, а потом вдруг повернул к большому подъезду, ведущему в квартиру старика Оглоблина. У швейцара князь спросил:
– Дома ли молодой Оглоблин?
– Дома изволят-с быть, - отвечал тот ему и указал князю, куда ему идти.
* * *
M-r Николя в это время перед тем только что позавтракал и был вследствие этого в весьма хорошем расположении духа. Занят он был довольно странным делом, которым, впрочем, Николя постоянно почти занимался, когда оставался один. Он держал необыкновенно далеко выпяченными свои огромные губы и на них, как на варгане, играл пальцем и издавал при этом какие-то дикие звуки ртом. Когда князь появился в его комнате, Николя мгновенно прекратил это занятие и одновременно испугкся и удивился.
Наружный вид князя еще более усилил страх Николя: он вообразил, что князь пришел спросить у него отчета, как он смел выхлопотать место Елене.
– Очень рад, что я вас застал дома!.. Поедемте со мной сейчас! проговорил князь.
– Куда поехать?
– спросил Николя, выпучивая на него свои глаза.
– Я тут одного господина должен вызвать на дуэль, и вы будете моим секундантом... Мне, кроме вас, не к кому обратиться.
– Дуэль?.. Господи!..
– произнес Николя, взглядывая мельком на висевшие на стене ружья свои и пистолеты, из которых он ни из одного не стреливал. Но ведь я, князь, ей-богу, никогда не бывал секундантом, и что тут делать совершенно не знаю!..
– присовокупил он каким-то жалобным голосом.
– Все равно, знать тут нечего, поедемте!
– говорил князь.
– Я болен, князь, ей-богу, болен!
– продолжал Николя, не двигаясь с своего места.
– Мне доктор строго запретил выезжать: "умрете", говорит.
Князь побледнел от гнева.
– Если вы не поедете со мной, - произнес он, стискивая зубы, - так я по всей Москве буду рассказывать, что вы трус и подлец!
– О, какой вы смешной!
– зашутил уже Николя.
– Ну, поедемте, черт дери, в самом деле, всех и все!
– воскликнул он, бог знает что желая сказать последними словами.
– Кого это вы вызываете?
– присовокупил он как бы и тоном храбреца.
– Жуквича!
– отвечал князь.
– А за что это?
– любопытствовал Николя: в нехитрой голове его явилось подозрение, что не за Елену ли они поссорились, и что нет ли у ней чего с Жуквичем.
– Это мое дело!
– сказал ему мрачно князь.
– Да сбирайтесь же! прибавил он.
– Я готов, извольте!
– произнес Николя и, как агнец, ведомый на заклание, последовал за князем, который посадил его к себе в карету и повез.
– Я очень рад, конечно, что могу вам услужить этим, очень рад! храбрился Николя; но сквозь все эти восклицания так и слышался худо скрываемый страх.