Чтение онлайн

Хлопец вскипел.

— Молчи, цыган! — крикнул он. — И ни слова больше. А то как схвачу да сброшу тебя с горы, и не опомнишься. Ишь... — прибавил он презрительно. — Ему моя мать вспомнилась. Еще что! — и даже присвистнул от возмущения. Но вскоре успокоился. — Моя чернобровая любушка, — добавил он, — это «Туркиня», дед. Знаешь ее? Слыхал о ней? Ты же по всему свету бродишь, как лунатик! — И он снова рассмеялся.

— Не знаю. Но, если хочешь, разведаю... и еще, может, тебе когда-нибудь пригожусь. А покамест не знаю.

— Да куда уж тебе... Она с цыганами не водится, — надменно уязвил Гриць деда.

— Нет, — ответил старик смиренно, — только любится.

Гриць не понял и умолк. Ему стало не по себе от слов цыгана. Не поняв их, он не захотел дальше расспрашивать и почему-то сделался серьезен.

— Кабы я знал, когда будешь справлять свадьбу, и я притащился бы, — заговорил еще смиреннее дед. — Я бы издали, издалечка бы, сынок, — тянул он с каждым словом все смиреннее, кланяясь чуть ли не до самой земли, — издалечка, издалечка... только глядел бы и не нагляделся бы. Да куда уж мне, старому, да притом такому убогому нищему, видеть, как женится богач на богачке.

— Осенью, — перебил его гордо Гриць, — этой же осенью, — продолжал он, словно обращаясь к самому себе, — я женюсь. Приходи, коли хочешь. Бедным у нас подают, отчего бы и старому цыгану не подать? Со скрипкой приходи...

Старик смиренно поклонился...

— Так я и хотел бы.

Гриць стоял перед ним, молодой, красивый, и глядел поверх головы старика далеко вперед, на леса и горы, будто кого-то там высматривал.

— Кого высматриваешь? О чем думаешь?

Гриць пожал плечами.

— Я о чернобровой, дед... — признался он. — Так меня опутала, что из ума не идет, да кто знает, будет ли моей...

— Будь я ворожей, погадал бы тебе, хоть и на этой горе, — ответил старик, стараясь задержать юношу, чтобы подольше полюбоваться им. — А теперь, разве что, может, когда-нибудь пригожусь тебе... насчет дивчат, чтоб не очень из-за них беспокоился.

— Ишь ты! — бросил Гриць. — Мне они не страшны. Сделаю, как захочу.

— Значит, пока еще жив, сыграю у тебя на свадьбе...

— На свадьбе, — повторил с деланой улыбкой Гриць.

— Если бог даст. Тебе одному еще сыграю. Я бы рад был тому, коли б ты стал первым богатеем в селе. Знаю я тебя сызмальства, а родители твои были всегда к чужому нищему милостивы. Поэтому я был бы рад... хоть я бедный... чужой цыган... рад был бы... — И, оборвав свою речь, он вдруг опустил старую голову на грудь и смолк.

— Может, и буду когда-нибудь богатеем, — отозвался Гриць, — не знаю. Говорят, по богатству чернобровой нет в нашем селе равной, так что, кто знает, отдадут ли ее за меня?

Старик удивился.

— А чем она больше всего богата? — спросил он.

Гриць уставился на него.

— Чем? — но спустя минуту рассмеялся. — Черными бровями...

— Ой, как чаровница? — спросил старик.

— Чаровница, дед.

— Берегись, сынок... Черные брови таят силу.

— Говорят, — отозвался Гриць и опять засмеялся. — Да я ее не боюсь, только бы мать выдала за меня.

— Чаровницам, говорят, — с важностью пояснял дед, — надо сопротивляться изо всех сил, иначе они берут верх над мужчинами; не зря даже у нас, цыган, опасаются их.

— Один я не боюсь их и все буду делать, как захочу. До Гриця не доросла ни одна... в конце концов и русая моя... Не я им поддамся, а они... мне. — При этих словах он принялся крутить ус, и, улыбаясь, в то же время становился с каждой минутой все серьезнее.

Как за двадцать лет до этого Андронати стоял на горе с белым внуком на руках, оглядывая широко раскинувшееся село, высматривая хату богача и не находя ее, так и теперь, казалось, озирает Гриць напрасно леса и горы, словно высматривает свою судьбу, которая должна была прийти к нему вместе с одной из девушек.

И в этот миг, как и двадцать лет назад, донесся откуда-то сверху грустный и протяжный голос трембиты.

Гриць приостановился.

— Это по покойнику?.. — спросил старик.

— Не знаю. Наверно... — ответил хлопец и вдруг прибавил шагу. Как ни привык он к звукам трембиты, как ни любил, но в этот момент они были для него мучительны.

Старик, обессилев, отставал, задыхался и, наконец, остановился.

Гриць задержался на минуту.

— Я покину тебя, сынок, вернусь в долину. Не могу больше.

— Ступайте, — ответил Гриць, — я тороплюсь... меня на пастбище ждут.

— Иди, сынок, иди с богом! — ответил старик. — Я рад, что повидал тебя, а дальше да будет божья воля.

— Увидите еще на свадьбе, — утешил его от всей души Гриць и вдруг, словно повинуясь какому-то внутреннему велению, смиренно снял шляпу и низко склонился перед стариком.

— Благословите, дед, перед свадьбой! — попросил он. — Кто знает, что случится, поспеете ли вы вовремя прийти. Благословите, вы старенькие.

Старик просто затрясся от волнения и всхлипнул.

— Благословляю тебя, сыночек, — промолвил он растроганным голосом, — благословляю и желаю тебе всякого добра и счастья, и не забудь своего деда...

— Не забуду, тату!

И ушел Гриць. В душе он нес не то грусть, тоску, не то какую-то щемящую радость, и то и другое вместе с неотступными мыслями о свадьбе. Потом остановился и глянул в долину. Где сейчас его — как цыган называл себя — старый дед?

Дед еще был виден.

Он спускался все ниже, все ниже посреди пихт в долину, пока, наконец, совсем не скрылся из вида...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Недвижно стоят горы вокруг, недвижны густые леса. Одни хищники, распластав крылья, блаженно парят в воздухе.

Миновала уже ранняя весна, красуются уже леса и горы в свежей новой зелени — наступает лето.

Уже четвертое воскресенье выезжает Гриць на своем вороном густогривом коне в лес к Туркине и не может ее там дождаться. С надеждой выезжает, с печалью возвращается. Может, засватали ее в мясоед, думает временами тревожно, а может, даже и выдала ее мать за кого-нибудь далеко отсюда, а он ничего не знает, ни от кого о ней не слышит — никто ничего ему не говорит.