Чтение онлайн

— А меж тем их и конем не объедешь, — отвечает он, снова засмеявшись.

— Легко тебе смеяться, — говорит она и выжидательно смотрит ему в глаза.

— Легко, — отвечает он весело, — как же не легко, если Туркиня рядом со мной, а придет время — будут и сваты. Этой осенью наверняка будут. Эта зима была такая долгая и тяжкая, я так по тебе стосковался, а теперь, в самый разгар лета, еще и «матерей» бояться? Ты со мною не бойся ничего.

И гордо и самоуверенно произнеся это, обнимает ее неукротимо и пылко.

— Так очень любишь? — спрашивает она и пытается взором постичь глубину его любви, заглядывая ему в глаза, в которых свою душу загубила.

— Никого еще так крепко не любил, как тебя. Говорил уже тебе. Тебя одну в целом мире. Если бы знала ты, Туркиня...

— А если бы ты знал, — значительно произносит она, перебивая его, и высоко поднимает свои черные брови, и это почему-то гораздо красноречивее ее слов.

— Ты не знаешь, что у меня за сердце, — уверяет он и опять привлекает ее к себе.

— А я, Гриць... а я — о боже!.. — и не договорила.

— Люби, голубка, люби, — молит он, — а я на руках отнесу тебя до твоей хаты.

Вдруг она поднимает свою убранную цветами голову и, словно возвратясь на миг из какого-то другого мира, становится необычайно серьезной и спрашивает:

— А если перестанешь любить?

— Туркиня, моя зоренька... разве ж я на это способен? Почему ты с такой грустью спрашиваешь?

— Потому, что ты, может быть, еще и свистнешь мне вслед, когда перестанешь любить? — отвечает она. — А я, Гриць, а я, — и вдруг начинает искать защиты от какой-то опасности на его груди, — я... — и, не договорив, замолкает, точно испустив последнее дыхание.

— Посвистывал я, Туркиня, — оправдывается он тоже с серьезным видом, — посвистывал я вслед, что правда то правда, и не одной, но тебя я полюбил так горячо, что скорей ты насмеешься надо мной, чем я над тобой, когда явится к тебе кто побогаче. Не так ли, Тетянка? Иваниха Дубиха широко и далеко известна как богачка, а я — Гриць. Только у него и богатства, что конь да верное сердце. — И с этими словами он поцеловал ее так горячо, опять прижал к сердцу так пылко, что она больше уже не спрашивала.

— Иногда зимой,— начала она спустя некоторое время, — еще до того, как ты пришел и стал перед нашим домом, я ходила словно с каким-то бременем на душе и все молилась, чтоб господь снял его с меня, и в это время ты сам встал передо мной, Гриць! — и она обвила его шею руками. — И с того дня, с того часа я уж не могла тебя позабыть...

— А меня тоска погнала, — объяснил он весело. — Стало невтерпеж, оседлал я коня и поскакал к тебе. «Что будет, то будет, — думал. — Пусть хоть увижу, хоть погляжу на эти глаза, брови, которые душу у меня украли, сердце опоили, покой отняли, а сами скрылись».

— А мать потом допытывалась, — начала она снова, — кто ты таков, откуда я тебя знаю. А так как я молчала, она тоже умолкла, сказавши только: «Смотри, Тетяна». Боюсь я своей матери, Гриць, когда она молчит, но и тебя тоже забыть не могла. Во сне тебя видала на вороном коне и во сне тосковала. Днем работой тоску заглушала, а бессонными ночами воспоминаниями разжигала. Иначе не могла. Так только и удалось зиму пережить…

— Я бы не раз и не два заглянул к тебе, Туркиня, — отвечает он, — да твоя гордая мать меня от дома оттолкнула, но теперь-то ты уж не забывай обо мне. Не забывай любить, и увидишь, придет время, все выйдет по-нашему.

— Я не позабыла. Вот разве я не пришла? — спрашивает она и вопросительно поднимает свои черные брови.

— Спасибо, милая, цветочек мой прекрасный, люби только верно и жди до осени.

— А ты? — спрашивает она и топит свой взгляд, всю свою душу в его красивых глазах. — Придешь? Не забудешь? Другую не полюбишь?

Он обнимает ее.

— Тебя одну я люблю. Одну во всем мире. В воскресенье приду опять, буду ждать тебя. Приходи вот сюда в лес, зацвети в нем цветиком, я буду тут.

— Всё в лес? — спрашивает она, колеблясь, согласиться ли на это, и раздумывая...

— Всё в лес.

— А может быть, нет, — вдруг быстро произносит она и, оттолкнув его от себя, стремительно поворачивается,

— Туркиня!

Она не слушает — уходит.

— Туркиня! Бежишь к своей матери?

— Бегу.

— Ишь ты!

Она не откликается, идет.

Он бросился за ней.

— Тетянка! — умоляет. — Вот уже и рассердилась. Уже перестала любить? А я так долго ждал... застрели меня, чтобы больше не тосковал по тебе... будет тебе легче!

Она оглянулась и остановилась. С минуту молчит и хмурит брови.

Он пожирает ее глазами, потом молча привлекает в последний раз, на прощанье, к своей груди. Молча, без слова возражения, тонет она в его объятиях, в его любви...

— Придешь? — шепчет он страстно, моляще и вкладывает всю душу в это единственное слово.

— Приду.

— Помни!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Когда он очутился снова возле своего коня, то не мог удержаться, чтобы хоть раз еще не окликнуть се:

— Лю-бишь? — понесся ей вдогонку но пустынному лесу его голос. Ждет.

Казалось, что от стройных высоких пихт, от скалы напротив, через овраг, отразилось отчетливым эхом... «Любишь?»

— Лю-блю! — могуче откликнулся молодой голос и, долетев до самой глубины леса, на миг задержался. Потом, точно молодой путешественник, который быстрее прежнего пробился сквозь лесную чащу, достигло его слуха: «люб-лю...» А достигнув цели, тут же умерло навеки.

И ходит Тетяна чуть ли не каждое воскресенье в лес. Спешит, с полными счастья глазами, на гору легким шагом, чтобы долго он не ждал... Обратно, в долину, тоже бегом, чтобы не опоздать, мать не прогневать. И все молчит об этом... и все торопится. Точно один день, пробегает неделя за неделей, лето роскошно цветет, любовь их крепнет...

— Приходи, моя Туркиня, не скупись любить... — просит он от всей души всякий раз, и, пока сбоку от белой тропинки тянется лес, он идет рядом. Все ему жаль расставаться с ней... так она мила, так красива...