Чтение онлайн

Судебный следователь, отдуваясь и пыхтя после подъема по лестнице, поприветствовал всех присутствующих. Каноник чувствовал себя словно рыба, выброшенная на сушу, еще и потому, что в этот час все добрые христиане – то бишь члены курии – вкушали послеобеденный отдых: не столько, правда, по необходимости, сколько по обыкновению. Каноник пришел из дома, но до этого побывал и в соборе, и на обеде во дворце [78] . Поэтому принес много новостей – самых свежих и достоверных, только что выпорхнувших, можно сказать, из уст его преосвященства епископа Майоркского.

– Что интересного рассказал вам сеньор епископ? – немедленно спросил его гостеприимный хозяин кельи, одновременно предлагая участникам тертулии отведать куартос и бисквиты.

– Ну, если сразу о главном, то он, как и сеньор инквизитор, получил выговор от Верховного трибунала Арагона.

– Да неужели? – заинтересованно воскликнул отец Феррандо, даже не обратив внимания, что копирует своего недруга.

– Чистая правда! – ответил, усмехаясь, следователь. – Уже несколько недель они только и делают, что бранят трибунал Майорки за то, что он плохо следит за обращенными евреями и что мы не проявляем должного рвения в деле защиты нашей святой, вселенской и апостольской веры. Как вы можете догадаться, уважаемые, все это не слишком понравилось его преосвященству сеньору епископу и его высокопреподобию сеньору инквизитору.

– Его преосвященству было бы уместно продемонстрировать б'oльшую озабоченность этой проблемой, – вмешался отец Феррандо, как только прожевал кусок булки, которая мешала ему говорить, – однако не все здесь, на Майорке, спят с открытыми глазами, многоуважаемый сеньор Льябрес. Я, со своей стороны, смиренно выполняю свой долг: вот уже много лет исповедую этих людишек из Сежеля и внимательно слежу за искренностью их католической веры, проверяя, не впали ли они обратно в жидовство. Вашему высокопреподобию известно, что я являюсь духовником одного из Кортесов – по прозвищу Шрам – и… если уж быть откровенным, сеньор Себастья, – прибавил он, обращаясь к капитану, который от неожиданности замер с занесенной над бисквитом большой ложкой варенья из терновых ягод, – так ваш дядя не слишком мне помог с этим заказом на дароносицу… Стало быть, как я уже говорил, я позаботился о том, чтобы этот Шрам, которого полагаю добрым христианином, в точности проинформировал меня о том переполохе, что произошел в еврейском квартале на прошлой неделе. И вышеозначенный ювелир принес мне документ, с которым я хотел бы сначала ознакомить вас, достопочтенный сеньор следователь, а потом уже отдать его высокопреподобию сеньору главному инквизитору.

Каноник Льябрес липкими руками взял сложенные вчетверо бумаги, которые иезуит вынул из кармана. Он аккуратно действовал кончиками пальцев, стараясь их не запачкать, и, не разворачивая, убрал. Ему совершенно не хотелось читать бумаги при всех, поскольку, как подозревал следователь, там было что скрывать. Хватит того, что иезуит, дабы пустить всем пыль в глаза, упомянул имя своего информатора. Вот уж никак нельзя было ожидать, что в столь деликатном деле, как это, отец Феррандо поведет себя столь неуклюже. «Видимо тут есть что-то, чего я не уловил», – переживал каноник, примериваясь, как бы половчее и не привлекая внимания хрониста, который тоже не дремал, ухватить последний куарто. Но Анжелат оказался проворнее: он цапнул его и целиком засунул за щеку, словно боялся, как бы следователь не вырвал кусок у него изо рта. Раздосадованный всем сразу – и выходкой хрониста, и оплошностью исповедника – его высокопреподобие Жауме Льябрес коротко заверил, что завтра же бумаги лягут на стол инквизитора.

– Естественно, – продолжал напирать отец Феррандо, который, казалось, не заметил, что следователю не нравится происходящее, – если сеньор инквизитор захочет меня видеть, я, само собой разумеется, в полном его распоряжении.

– Ваше усердие нас всех поистине восхищает! – произнес тут отец Аменгуал со столь откровенной издевкой, что ее просто нельзя было не заметить.

– Я видел Шрама только вчера, прямо после мессы, – сказал Анжелат, который уже прожевал захваченное лакомство, но вовсе не утолил голод, а потому смотрел на еще жующих сотрапезников с неприязнью. – Ювелир в весьма радостном расположении духа шел вместе с Габриелом Вальсом. К нему в сад, надо полагать…

– Ну, своей вонью они, должно быть, отравляли воздух, – пошутил следователь.

– Да нет, запах не от них. То есть не они его испускают. Так пахнет масло, на котором они готовят. Это запах каленого растительного масла. Евреи ведь не жарят на сале, как мы, – заметил хронист, глядя на Себастья Палоу, который кивком подтвердил верность сказанного.

Как и другие участники тертулии, племянник наместника короля воздал должное угощению, хотя и не столь усердно, как Анжелат и Льябрес. Больше даже, чем есть эти лакомства, ему нравилось представлять, как чистые и невинные монашки своими тонкими пальчиками готовят их – nieve licuada cuando no cristales [79] , написал он в своем лучшем стихотворении, посвященном, впрочем, иному предмету. Так что теперь он был настроен благодушно и, как и остальные, расположен всласть побеседовать.

Отец Аменгуал решил, что настал момент, когда можно перевести разговор на себя, поскольку от него не укрылось, что отец Феррандо и дальше желал бы оставаться в центре внимания. Он тщательно вытер рот, ибо разговаривать о божественном, слизывая с губ остатки сахара, представлялось ему дурным тоном, и поднялся со своего места, чтобы взять рукопись, избранные места из которой собирался читать вслух.

– Насколько я понимаю, – сказал отец Феррандо, как только увидел, что противник собирает бумаги со стола, – достопочтенная Элеонор Каналс приходится родственницей его превосходительству сеньору наместнику, не правда ли, дон Себастья?

– Она – тетка моей тетки, отец Феррандо. Со мной же, если вы это имеете в виду, она не состоит в родстве. Увы, я не сделан из одного теста со святыми… – прибавил он, смеясь.

– Прежде чем созреть, любой плод зелен, дон Себастья! – сказал отец Аменгуал. – Вы же не хотите уверить нас, что замешены из дьявольского теста – все равно мы не поверим. И если мне будет позволено…

Хронист Анжелат пристально глядел в окно кельи, стараясь рассмотреть, нет ли какой-нибудь шебеки или галеры там, вдали, в той ультрамариновой синеве прямо у линии горизонта, в то время как отец Аменгуал читал:

«Esta seren'isima perla y muy preciosa margarita, encerrada en la concha o religioso claustro se form'o con el roc'io celestial que Dios Padre Todopoderoso directamente le otorg'o y era tanta su celo que por obedecer con mayor prontitud a la maestra de novicias salt'o por una ventana para acudir con mayor rapidez al patio donde se la requer'ia sin hacerse da~no alguno, aunque la distancia med'ia seis varas, cosa que la madre abadesa tom'o por muy milagrosa, pues pareci'ole que los 'angeles del cielo hubieron de sostenerla…» [80]

– Слава Богу, что она приземлилась на ноги, а не ударилась головой, – воскликнул дон Себастья с усмешкой, – не то мы преждевременно лишились бы ее святости…

Все засмеялись, и никто ему не попенял за подобные шутки – племяннику наместника короля дозволено больше, чем другим.

«…Otras veces, cuando la llamaban obedec'ia tan presto que si estaba hablando dejaba la palabra a medias, a medias la labor y hasta los pasos… En cuanto a las otras virtudes, todas las practic'o, especialmente aquellas que ten'ian que ver con la mortificaci'on de los sentidos. As'i, para que las comidas le supieran mal y tuvieran el peor sabor, mezcl'abalas con trozos de naranjas agrias y ajenjos…» [81]

– Я бы на это не сподобился, – прервал чтение хронист и сообщнически подмигнул Себастья Палоу.

«Не думаю, чтобы все эти грубые подробности очень понравились дядюшке, – размышлял кабальеро Палоу. – А вот тетушке… кто знает… Она такая набожная! Даже заказала картину с изображением достопочтенной родственницы… И она ее получит, это точно… Однако если и вправду, как она обещала, я буду сопровождать ее в Рим… Это отличный предлог, чтобы оказаться в Италии… Ливорно… Пере Онофре говорит, что она живет затворницей, почти нигде не бывает… «No duda amor en cual su color sea / Blanca es el alba y Blanca es la aurora…» [82] Ему стоило большого труда срифмовать эти строчки, но теперь они уже были отправлены адресату.