Чтение онлайн

Шрам клюнул на наживку, которую ему бросил Вальс, стараясь отвести беседу от кровопролития, устроенного Дурьей Башкой, – самого щекотливого пункта в его доносе, о котором собеседник, кажется, догадывался.

– Я случайно видел, как моряк принес раненую Айну домой… А Изабел Фустеру я расспрашивал, чтобы выяснить, отчего она отказала в помощи истекающей кровью девушке… мне думается, это серьезный проступок.

– Должно быть, у нее были на то причины.

– Она сказала, что чужеземец был другом капитана Гарца, и этого достаточно, чтобы не иметь с ним никаких отношений.

Внезапно слова Кортеса перенесли Вальса – будто он галопом проскакал верхом на волшебной лошади – на четыре года назад, в ночь начала июня, которую торговец тщательно запрятал в самый дальний уголок памяти, поскольку и представить себе не мог, с каким удовольствием нащупает ребра капитана, проламывая их с силой, удивившей и более молодого Консула, и его сына Микела, обладавшего поистине бычьей силой. Вспомнил, как они бесшумно навалились на него сверху, не позволяя сбежать или позвать на помощь. Они били сильно, так сильно, что, когда остановились – поскольку все же не хотели отправить Гарца на тот свет, – тот превратился в окровавленный мешок костей, способный перепугать привидение. Вспомнил, что, пока месил тело негодяя кулаками, не давая ему возможности защититься, не чувствовал, вопреки ожиданиям, ни страха, ни отвращения, ни, тем более, сожаления, а только лишь злость, глухую ярость, но не от того, что лупил по лежачему, а потому что ярость делала его кулаки железными, наделяла их такой сокрушительной силой, о которой он даже не догадывался. Вспомнил, как еще долго это чувство беспокоило душу, поскольку позволило увидеть, что он – человек мирный, скорее даже пассивный и вовсе не воинственный – тоже наделен инстинктом насилия и, словно волк, временами жаждет крови.

Шрам тоже думал о капитане Гарце. Тот несколько раз привозил ему брильянты, а в последнюю их встречу показывал некое кольцо с очень подозрительными инициалами. Но ювелир не захотел связываться с моряком и отослал его к Боннину, не предупредив, однако, об опасности ни Вальса, ни кого-нибудь еще из своих. Кортес рассказал об инциденте только на исповеди.

Проходя мимо церкви Утешения Богоматери, они встретили местного летописца Анжелата, его брата Приама, только что закончившего петь мессу, и нотариуса Сельереса. Шрам из угодливости поприветствовал их, но ответил ему только Анжелат. Певчий отвернулся, чтобы не здороваться, а нотариус лишь усмехнулся.

– Они делают хуже самим себе, – сказал Вальс, не удостоив их внимания, но достаточно громко, чтобы его было хорошо слышно. – Достоинство украшает человека более, чем его происхождение.

– Не стоит принимать это близко к сердцу. Должно быть, они сегодня встали не с той ноги, – ответил Шрам. – Раньше они всегда со мной здоровались.

– Грядут плохие времена, – прибавил Вальс.

– Откуда ты знаешь?

– Чую. Адонай одарил нас длинными носами не просто так…

В саду, из-за стен которого были видны лишь верхушки самых высоких апельсиновых деревьев, гостей ждали жена Вальса Мария Агило и сыновья – Микел, старший, оказавшийся в эти дни на острове случайно, поскольку, выправив необходимые документы, переехал жить в Алакант [46] и открыл там торговлю старой одеждой, и Рафел Онофре, младше брата на пятнадцать лет. Шрама, чье появление на обеде было неожиданным, они поприветствовали так, словно давно его ждали у себя и очень рады встрече. Мария Агило подала ему кружку с холодной водой, которую служанка только что набрала из колодца. Ювелир с наслаждением выпил воду и устроился в тени. Издали доносился скрип колеса водокачки, которое крутил мул, плеск воды и мерные удары мотыги огородника о землю. «Он даже и не скрывает, что здесь работают по воскресеньям», – подумал Рафел, удивленный тем спокойствием, с которым рядом с гостями трудились работники Вальса.

– Удачно, что на нашем участке есть вода. И мы можем жить по старым правилам, качая ее по воскресеньям, – сказала Мария Агило, словно бы прочитав мысли ювелира. – Так делают и в курии…

Мария Агило говорила в нос, а губы поджимала в куриную гузку, чтобы не было видно дыр от выпавших зубов. Несмотря на свои сорок лет, она все еще заботилась о своей внешности, одевалась в шелк, не обращая внимания на запреты, а пальцы унизывала кольцами [47] . Гостеприимным жестом правой руки, сверкающей жемчугом и рубинами, жена торговца предложила Кортесу устроиться на скамье, где уже сидела она сама и ее мать, Катерина Боннин.

– Кажется, вы здесь всех знаете, – сказал Габриел Вальс, оглядев гостей, прибывших раньше Шрама. – Тут все свои, – прибавил он, направляясь прямо к ювелиру. – Вы, наверное, не очень хорошо знакомы с Понсом, нашим шорником, – и хозяин посмотрел на старика, который скалил в улыбке беззубые десны арбузного цвета, – а также с Жорди Серра. Оба они – наши добрые друзья.

«Друзья, друзья», – монотонно повторила Катерина Боннин, словно литанию [48] читала. Никто не обращал внимания на ее бормотание, а она все повторяла и повторяла одно и то же, пока другие слова, так же случайно выхваченные из общего разговора, не заставляли старуху сменить песню. Катерина Боннин столь своеобразно участвовала в семейных тертулиях [49] , когда хорошо себя чувствовала. Время от времени, однако, ее приходилось запирать в самой дальней комнате дома, поскольку она делалась буйной, кричала и билась в стены, уверяя, что ее преследуют ведьмы, дабы унести с собой, словно сухой лист.

В тени виноградной лозы палящие лучи полуденного солнца смягчались и нежно падали на лица собравшихся. Длинный стол был накрыт белоснежной льняной скатертью, на которой Марианна, старшая дочь Пепа Помара, расставляла блюда с острыми маринованными зелеными и маслянистыми черными оливками и графины с белым вином из виноградников Биниссалема, доставшихся Вальсу в наследство от его брата Пере.

– Отрезайте хлеб, – сказала девушка, прислуживающая за столом, – или, если вам больше по вкусу, – пирог. Он испечен на нашей кухне, – прибавила она, поскольку никто еще не сделал выбор, – с чистыми руками и с открытым сердцем.

– О, у него, должно быть, вкус хорошего оливкового масла, – ответил Понс с лукавой усмешкой.

– А вы отведайте кусочек, так узнаете! – предложила девушка, которая не поняла, на что намекает шорник [50] .

Аромат роз мешался с запахом базилика, в изобилии росшего в больших глиняных горшках, расставленных возле скамеек, на которых они сидели. Зелень, радующая глаз, тихий плеск воды в оросительных канавках елеем проливались в душу Шрама, даря покой, которого ему так не хватало, чтобы все взвесить и определить, о чем из увиденного и услышанного нужно рассказать отцу Феррандо, а о чем можно без особого греха умолчать. Ювелиру хотелось бы ничего не упустить, но до сих пор хозяев можно было упрекнуть лишь за поливку огорода в воскресный день – а это peccata minuta [51] , да и, по словам Марии Агило, подобным же образом поступали монахи из курии. Гораздо более серьезным прегрешением было, например, то, что делали в монастыре Святой Маргариты: они перекрывали тряпьем оросительный канал и пользовались водой, которая им не принадлежит… Тут же и сказать нечего против сородичей, которые спокойно поливают огород, чтобы отдохнуть с друзьями в воскресенье. Высказывание Понса о том, что пироги у Вальса делают на оливковом масле, а не на нутряном жире, было той шуткой, которую нелепо принимать всерьез, да и касалась она больше семейства Пепа Помара. Ее можно упомянуть лишь в том случае, если ничего более серьезного здесь не произойдет. Как же ему не хотелось вновь переживать мучения прошедшей ночи, когда он скрупулезно перебирал в памяти деталь за деталью, отбирая то, что может быть интересно исповеднику! Кортес так глубоко погрузился в размышления, что совершенно забыл о своем намерении участвовать в общем разговоре. Этого, впрочем, никто не заметил, поскольку как раз вошли Консул с сыновьями Жозепом и Матеу – единственные гости, которых все ждали.

Жозеп Таронжи по прозвищу Консул, потому что много лет назад он был послом в Англии, поприветствовал собравшихся и обнял Пере Онофре Агило, с которым дружил задолго до того, как тот выхлопотал себе разрешение и покинул Майорку [52] , чтобы представлять интересы торговцев и владетельных сеньоров острова в экспорте оливкового масла и импорте льняного полотна. Негоциант буквально несколько часов назад приехал в Пальму и очень скоро должен был покинуть ее, чтобы участвовать в заключении очень выгодного договора между портовыми властями города и Ливорно, поскольку у него был там дом, где жили жена и дети, а сам он пользовался всеобщим уважением.

Присутствие Консула развязало язык Агило, который, пока ждал приятеля, почти не открывал рта. Сейчас же он пустился в рассказы о своих приключениях, и особенно о последних чудесах, свидетелем которых был. Пока все лакомились черными оливками, он поведал, как в порту Генуи – дальше последовало описание точного места, где все происходило, – в часовне Святого Эльма один монах-проповедник воскресил на глазах присутствоваших человека, который всего за час до этого упал, словно громом пораженный, а изо рта у него пошла пена. Все это случилось с ним, когда он обвинил святого отца в том, что реликвии, при помощи которых тот исцеляет страждущих, – фальшивые. Якобы это вовсе не частицы мощей святого Луки, а украденные с кладбища кости какого-то несчастного бедняка, чью могилу разрыли, чтобы облапошивать добрых христиан. Монах вознес краткую молитву, прося Бога простить эту заблудшую душу за ложь, потом возложил на голову упавшего берцовую кость святого – и тот чудесным образом воскрес. Спасенный со слезами на глазах подтвердил, что слова его были злобным наветом, и вознес Господу хвалы вместе с остальными прихожанами, которые щедро наполнили деньгами суму отца-проповедника, не перестававшего благодарить Отца Небесного.

Только Консул, выслушав эту историю Пере Онофре, заметил, что оба мошенника – и монах, и воскрешенный – явно состоят в сговоре. А Габриел Вальс добавил, что священников и монахов, которые торгуют фальшивыми чудесами, немало оттого, что слишком много на свете легковерных простофиль.

Все сели за стол, но эскуделья Агило остывала, а он так и не опустил в нее ложку. Он рассказывал, что в Марселе был знаком с одним капитаном пиратов, у которого была мартышка, прислуживавшая ему лучше всякого раба. А еще у этого капитана (по всем признакам, фламандца) был слуга, который одним только криком, словно прицельным выстрелом из лука, разбивал стекло на мелкие осколки. Однако удивительные способности, данные ему от рождения, по непонятным причинам не исчерпывались мощным голосом: он еще мог сгибать столовые приборы из серебра одной лишь силой взгляда. А между вторым блюдом и десертом Пере Онофре поведал, что знал одного человека, который умел летать. Так вот, тот скопил у себя дома целую гору перьев – вроде как для набивки тюфяков, чтобы никто ничего не заподозрил. Ему уже осталось всего ничего до осуществления задуманного, поскольку после наблюдений за полетом птиц – от голубей до стервятников и орлов – он рассчитал соотношение веса тела к длине оперения и стал подбирать клей и ремни, чтобы прикрепить к рукам искусственные крылья.