Чтение онлайн

А он таскался по амбулаториям в поисках какой-нибудь знахарки или подпольного лекаря.

Впрочем, взглянуть и туда не мешало.

Но на сей раз он не собирался подвергать себя унизительной процедуре. В конце концов, он магистрат, и пора бы кому-нибудь об этом вспомнить.

Он велел подать нарядную тогу и пару броских перстней, позвал носильщиков и отправился в путь на носилках.

Площадь у Целимонтанских ворот была уже знакома нубийцам; они быстро миновали арку Долабеллы и с непривычной скоростью свернули на Викус Капитис Африке.

Патриций велел донести себя до самого дома, чтобы не смазать эффект.

Он намеревался использовать свое положение, чтобы добиться более уважительного обращения от нового лекаря — наверняка еще одного надменного грека, как и все те проходимцы, которым великодушная империя даровала римское гражданство.

Дом был скромный, всего в три этажа — редкость по тем временам, — а над входом в медицинскую таберну красовалась вывеска с изображением Гигиеи, богини здоровья.

Небольшая дверь вела в просторное и светлое, свежеоштукатуренное помещение. Вдоль стен тянулась скамья из грубого дерева, на которой, тесно прижавшись друг к другу, ожидали своей очереди несколько женщин на поздних сроках беременности.

На полу, кто сидя, а кто и лежа, ждали приема другие пациенты.

Аврелий решительно направился к двери из белой пихты, ведущей в саму амбулаторию, и настойчиво постучал.

Через несколько мгновений появился молодой человек со светлыми волосами и серьезным видом. Он вопросительно уставился на посетителя.

— Мне нужно поговорить с лекарем, — без обиняков объявил Аврелий.

Помощник смущенно указал на толпу больных, ожидавших своей очереди.

— Да, я видел, но я римский магистрат и веду расследование. У меня нет времени на пустяки. Позови своего хозяина.

Юноша, встревоженный, быстро исчез в соседней комнате и тут же появился вновь, с сожалением качая головой.

— Мне жаль, сенатор, он сказал, что вы должны подождать.

— Ты шутишь? Мне нужно видеть его сейчас же, пошли его сюда, я поговорю с ним.

Смирившись, помощник повиновался.

Прошло несколько минут, показавшихся нетерпеливому патрицию вечностью, затем из дверцы вышла дородная простолюдинка, очевидно, на сносях, таща за собой троих малолетних детей.

За ней следовала высокая женщина с правильным, гладким лицом и медно-рыжими волосами, собранными в простой узел.

— Это ты магистрат?

— Я Публий Аврелий Стаций, сенатор Рима.

— А я Мнесарета из Пергама, лекарь. Апеллий разве не сказал тебе, что я занята?

От ее прямой, стройной фигуры исходила спокойная властность.

Слегка удивленный, Аврелий присмотрелся к ней повнимательнее. Он знал, что в Риме некоторые женщины занимаются медициной, но, разумеется, ожидал увидеть мужчину.

— Мне срочно нужно с тобой поговорить.

— А моим пациентам срочно нужно, чтобы их осмотрели! — отрезала женщина.

— Но я…

— Курия подождет, а болезнь — нет! Становись в очередь, как все, — властно приказала она.

Аврелий не успел возразить: Мнесарета уже исчезла, а за ней последовал бедняга, с трудом волочивший ногу с гнойной раной.

Патриций с досадой огляделся: толпа клиентов была такова, что он не управится и до вечера.

Фыркнув, он решил, что стоит набраться терпения. В прошлом он целые дни проводил в ожидании прихотей какой-нибудь капризной матроны; возможно, полдня, потраченные на допрос этой странной особы, не пропадут даром.

«Мнесарета, „стремящаяся к добродетели“», — размышлял он.

Какое нелепое имя! И все же, как ни странно, оно ей шло.

Он со вздохом сел и приготовился к долгой и скучной интерлюдии.

Ничто так не развязывает языки, как ожидание у дверей врачебной амбулатории. За два часа Аврелий собрал коллекцию историй по меньшей мере о десяти тяжелых родах и стал знатоком детских болезней.

К тому же он наслушался немало язвительных замечаний о непомерных ценах Демофонта, известного в квартале как отъявленный грабитель.

О Мнесарете же пациенты были единодушны: женщина слыла отличным лекарем и, что немаловажно, брала плату, доступную любому кошельку.

Одни платили ей несколько ассов, а с других, более состоятельных, она просила больше.

Одна служанка принесла двух живых уток, а нищего она осмотрела бесплатно.

Казалось, плата зависела скорее от возможностей клиента, чем от сложности лечения.

При виде столь необычного поведения любопытство патриция, который за своей показной поверхностностью скрывал высокое чувство справедливости, лишь возросло.

Когда последний клиент вышел, закрыв за собой дверь, наконец появилась женщина-лекарь, удивленная, что он все еще здесь.

Она медленно развязала фартук, веля Апеллию вымыть и убрать инструменты.

Ее светлое лицо казалось осунувшимся и усталым после долгого рабочего дня.

— Благодарю, что подождал, сенатор. Теперь я могу ответить на твои вопросы, и никто нам не помешает.

Аврелий следил за ее уверенными, изящными жестами, смотрел на ее мягкие руки с тонкими пальцами, способными унимать страдания.

Он вдруг осознал, что она красива, несмотря на легкую сеточку морщин вокруг глаз.

Красива так, как ему никогда не казалась ни одна из матрон, что купались в ослином молоке и часами украшали себя.

— Я голодна, сенатор. Я работала весь день. Не хочешь пройтись со мной и купить чего-нибудь горячего?

Перед выходом Мнесарета поправила одежду и чисто женским жестом заколола выбившиеся пряди. В тот миг, когда они встретились в дверях, ее рука слегка коснулась его, и патриций, который в своей жизни беззастенчиво лапал и аристократок, и плебеек, знатных и рабынь, помедлил к ней прикоснуться.

Она сама взяла его за руку.

— Да, я помню еврейскую девушку, подходящую под твое описание.

Аврелий и Мнесарета сидели за столом в приемной, где крошки от лепешек с розмарином и пустой кубок свидетельствовали о простом, но теплом гостеприимстве.

Другой же кубок был полон родниковой воды.

— С вином всегда знаешь, с чего начнешь, но никогда — чем закончишь, — извинилась Мнесарета, — а хирургу нужны твердые руки.

— Она приходила около месяца назад, точного дня не скажу. До этого она была у одного моего коллеги, но не решилась войти, потому что его помощник обошелся с ней как с девкой из борделя.