Чтение онлайн

На следующий день я с утра помчался к Тане. Битый час стоял у двери и звонил, пока наконец не вышла старуха.

Тани не было, нет и не будет. На работе она. Пора бы понять, что она работает.

Мне ничего не передавала? — вяло поинтересовался я.

Ничего.

И старуха захлопнула перед моим носом дверь.

В тот день Таня никак не могла быть на работе. Я помнил ее график наизусть и знал по именам всех девчонок с коммутатора. При желании мог бы позвонить и справиться, но желания такого у меня не было. Я понимал, что Таня сделала что-то мне назло, но что именно — можно было только догадываться.

Вечером, когда я снова зашел к девочкам, на площадку вышла Прутька.

—Вы что, влюбленные? — спросила она удивленно. — Первый раз у вас такая несогласованность. Таня сегодня в ночь работает.

Я оцепенел. Для «назло» это было уже многовато. Должно быть, я побледнел, потому что Светка растерялась.

– Случилось что-нибудь? — жалостливо спросила она. — А вы ей позвоните.

Нет, ничего не случилось... — выдавил я.

Ах, да, она же записку оставила... — Светланка сбегала в комнату, вынесла мне сложенный вчетверо листок.

«Мы слишком долго лгали всем остальным, — писала Таня, — и перестали верить друг другу. По крайней мере, я тебе не верю».

Я взглянул на Светку: лицо ее было любопытным, но ясным. Если и читала, то не поняла.

– Ну ладно, — сказал я и, махнув рукой, начал спускаться.

— Вы позвоните ей! — безнадежно крикнула вслед мне Светка. — Все так делают!

Я не ответил ничего.

Часов в одиннадцать вечера, чтобы не пропустить время, когда, по моим расчетам, возвращаются из театров и прочих очагов культуры, я снова стоял на обычном месте — между вторым и третьим этажом. На душе у меня стало спокойнее. Поразмыслив, я пришел к выводу, что ничего серьезного не может быть. Она же знает, что я могу выяснить. Правда, она знает и то, что я не стану выяснять. Ну, сходила в кино из упрямства, ну, в театр, на вечеринку, к двенадцати вернется, никуда не пропадет.

Скоро я поймал себя на том, что напряженно вглядываюсь в край двери. Срабатывал условный рефлекс. Сердце мое забилось быстрее, я стал чаще поглядывать на часы. «Тузька, милая, я же понимаю, что все это ты сделала мне назло... но не пора ли тебе быть дома?»

В половине двенадцатого в подъезде прошла полоса возвращений. Смеясь, вернулись домой молодожены с первого этажа. Кряхтя, поднялась наверх молчаливая пожилая пара с пятого. Заплаканная девчонка, откуда не знаю, шмыгая носом, порхнула выше третьего этажа и затихла там. Дверью хлопнула не сразу. Должно быть, стояла на площадке некоторое время и приводила себя в порядок. Потом все стихло. Таня не появлялась.

Внизу, приглушенно бася, стояли и курили трое молодых ребят. Я решил, что Таня может побояться войти, и спустился на улицу. Парни проводили меня недружелюбными взглядами. Но на улице тоже никого не было. Елка еще стояла в центре двора: засохшая, осыпавшая снег вокруг себя иголками. Игрушки и лампочки с нее пропали. Посмотрел на окна: во всей квартире был погашен свет.

Я снова вернулся на свой пост. Ребята только что разошлись, в подъезде еще стоял горький остывающий чад. На часах было двенадцать. На метро я уже не успевал: ничего не оставалось, как стоять и ждать до конца. Чувствовал я себя отвратительно: холодно, пусто стало на душе. Вот как ты, оказывается, умеешь, Тузька: пропасть на целый день, и на вечер, и, может быть, на ночь. У меня бы так не вышло... я места не находил бы без тебя. Ну, будем знать, что ты и так умеешь.

Глупо было упрямиться: позвонил бы на коммутатор, и все давным-давно выяснилось бы. Но, во-первых, я ни разу этого не делал: из Таниных рассказов мне слишком хорошо было известно, какие бойкие девчата там работают и как им досаждают разные пошляки. Кроме того, я считал, что это было бы унизительно и для меня и для нее. Если она там (чего не могло быть), к чему эта проверка? Если ее там нет (в чем я был уверен), все будет выглядеть глупо и смешно. Несколько раз, правда, твердость логики мне изменяла, я срывался с места, но тут же останавливал себя: нельзя отходить далеко от подъезда, сейчас я могу ее попросту прозевать.

Вдруг мне показалось, что дверь медленно и бесшумно приоткрывается. Почему она всегда открывается у нее бесшумно, а у меня гремит и скрипит всеми петлями, даже когда я просто вхожу? Что она чувствует, моя Тузька, стоя в темной прихожей, оглядываясь и побелевшими от усилия пальцами поворачивая головку замка? Я поднимаюсь на цыпочках — сердце колотится как очумелое, подужу к двери. Тузька выступает из темноты и смотрит на меня с укором и нетерпением: ну, скоро ты? О чем она думает, глядя на меня ясными глазами, когда я, стараясь не задеть дверь, вхожу? Понимает ли Тузька, что делает, на что решается? Вряд ли. Если бы понимала — пальцы задрожали бы от страха и, вырвавшись, гулко ударилась бы дверь. Но Тузька не боится: все, что происходит, для нее само собой разумеется. Почему? Почему ей ни разу не приходило в голову, что за дверью соседней комнаты, почуяв сквозняк, заворочалась старуха, Светка не спит и, глядя раскрытыми глазами в стенку, слушает шорох в коридоре, шаги? Почему Тузька так уверена, что все сойдет с рук? И почему все сходит ей с рук? Честное слово, я рад был бы, если бы мы хоть раз попались... Я вхожу в полутемную комнату и замираю, прислушиваясь. Почему мне неловко и странно, как будто я пришел сюда что-то украсть? Почему ей никогда не бывает так же странно, как мне? Она никогда не задумывается об этом, почему?.. Вот она входит следом за мной, уже не сторожась, с озабоченным лицом, и спокойно, даже деловито, защелкивает замок. Почему?..

Я так ясно представил себе, как она подходит ко мне, обнимает за плечи и заглядывает в лицо, уверенная, что мне так же просто, как ей, что в глазах у меня вспыхнули красные пятна. Кровь бросилась в голову, стало жарко, и я сказал себе: человек, который может быть так спокоен, способен на все. Он может обмануть и предать, если захочет, — и будет по-прежнему смотреть тебе в лицо безмятежным взглядом.

Половина первого... Только сейчас мне стало ясно, как я устал за этот месяц. Стою, как глупец, здесь, в подъезде, а моя Тузька, которую я знаю всю, до последней родинки, спит сейчас спокойно, уткнувшись в подушку, как будто это мое плечо...

Внизу громыхнула дверь, послышались веселые голоса: мужской и женский, шаги.

—Ну ладно, — услышал я Тузькин голос, — ну будет тебе, ну успокойся, ну перестань...

Я перегнулся через перила... Тузька поднималась по лестнице с длинношеим худым мальчишкой в меховой «москвичке» и цигейковом пальто. Уши у пижона замерзли, он отогревал их ладонями, и все красное лицо его — слезящиеся глаза, мокрый нос, застывшие губы — смеялось.

Увидев меня, Таня замолкла и остановилась.

Отвернувшись к окну, я курил.

—Не бойся! — сказал мальчишка. — Ну, что ты боишься?

И шмыгнул носом.

Они прошли мимо меня, Танин локоть меня задел.*

Ну ладно, иди, — тусклым голосом сказала она. — Спокойной ночи.

До завтра? — понизив голос, спросил юнец. — До завтра?

Да, да, до завтра, — поспешно сказала Таня. — Пока.

И без неожиданностей?

Да, да...

Я постою внизу, пока ты не уйдешь..,

Не надо.

Мальчишка пробежал мимо меня, на следующей площадке приостановился, пытаясь заглянуть мне в лицо. Я отбросил его коротким сумрачным взглядом и... проснулся. Лестница была пуста. Во всем подъезде стояла мертвая тишина, только на одном из нижних этажей допевала свою песню перегорающая лампочка. Я взглянул на часы — половина третьего. Как я не свалился с подоконника спящий — трудно сказать. Первой мыслью было, что я прохлопал Тузькино возвращение.

Тупо глядя на стену, я решил все же ждать до утра. Надо быть последовательным даже в собственной глупости. Тем более что другого выхода у меня все равно не было. Идти домой пешком через всю Москву? Бежать звонить Тузьке в ту самую, может быть, минуту, когда она подходит к дому? Нет, дождаться, посмотреть ей в глаза — это был единственный выход.

Я дождался. Я посмотрел-таки ей в глаза. Это было уже около девяти утра. Но перед этим я посмотрел в глаза чуть ли не всем жильцам верхних этажей. За ночь я заметно оброс щетиной, осунулся, и вид у меня, должно быть, был диковатый, потому что мужчины, проходя мимо, оглядывали меня мрачно и подозрительно, а женщины жались к стенке.