Чтение онлайн

Когда он не работает, Винсент пишет письма. Растянувшись на его убогой кровати, я смотрю, как он усердно царапает листок. Он пишет, как рисует — лихорадочно, никогда не сдерживая порывов души, рискуя испортить глаза при свете колеблющейся свечи, рассказывает брату мельчайшие подробности того, как прошел день, как продвигаются картины — словно отчитывается перед самим собой и проясняет свои планы в живописи. Он же продает мои работы, — говорит он, — я обязан держать его в курсе. Он должен знать, что деньги, которые он мне дает, используются на дело и что я добросовестно работаю на наше общее благо. Он также рисует, как будто ему мало, что он проработал весь божий день: делает иллюстрации пером к своим письмам — куда более живые и выразительные, чем любые описания. Когда он заканчивает письмо брату, он переходит к письмам сестре и матери, которые остались дома, пишет друзьям-художникам, и они отвечают ему, рассказывают, не жалуясь, о своем скудном существовании: случайные подработки, крайняя нужда, накапливающиеся полотна, которые никто не покупает, словно они того не стоят, такое впечатление, будто сами они — донкихоты, кидающиеся на ветряные мельницы; они бодрятся, поддерживают друг друга, ведь однажды, и очень скоро, для них распахнется рай, слепые узрят свет, и в этот день они получат признание, все, и когда им воздадут должное, а их волшебную живопись наконец-то оценят, толстосумы купят их картины, деньги потекут рекой, и они смогут наконец обеспечить женам и детям счастливую жизнь, которой те более чем достойны за то, что так долго терпели постоянные лишения, бесконечные разочарования, уныние их жизни и презрение богачей. Между ними царит солидарность первых христиан, разделяющих явленное им слово, безоглядно убежденных в том, что их искусство восторжествует, это только вопрос времени, и эта уверенность — единственная их опора.

Он спал рядом со мной, спокойно дыша, его рука обнимала мою грудь, темная ночь защищала нас, я боялась задремать, боялась, что меня застанет занявшийся день. Я поднялась, Винсент проснулся: Куда ты, мое маленькое подсолнышко? Я сказала, что уже поздно, мне нужно возвращаться, он взял мою руку, поцеловал ее, притянул меня к себе, я прижала его голову к своему сердцу, он пытался меня задержать, я настояла, и он отпустил меня. Постоялый двор спал, деревня тоже, я боялась, что меня заметят, но не было ни одной живой души, и, когда я вернулась, в доме стояла тишина. Я легла в постель, сердце все еще колотилось, я знала, что в это самое мгновение Винсент думает обо мне, с той же силой, что и я о нем, и мы оба связаны всем, что объединяет тех, кто любит и отдается друг другу, бескорыстно и безвозвратно, только ради счастья, а еще потому, что такова их судьба.

У Винсента есть профессия, вернее сказать, призвание, которому он отдается каждую секунду своей жизни, как если б он постригся в монахи и стал служителем всемогущего бога, требующего от своих приверженцев, чтобы они поклонялись ему с холстом, поставленным на мольберт, и не выпускали из рук палитру и кисти как символ их веры. Эти неофиты живут только ради выразительности, формы и света, говорят только о восприятии, перспективе и фокусных линиях, а все, что не есть создание изображений и композиция, отправляется в глубины чистилища их жизни, поскольку они хранят верность цвету как единственной истине, явленной во вселенной, единственному источнику надежды в этом бренном мире, альфе и омеге. Для Винсента живопись — это все, от нее зависит его счастье на земле, ни на что другое он не возлагает надежд, и ничто другое ему не нужно: то, что не имеет непосредственного отношения к работе, вгоняет его в тоску и скуку, как потерянное время.

Но я прониклась его верой, я понимаю ее и ценю, и пусть я еще не принадлежу к кругу избранных, мое единственное стремление — разделить эту веру с ним, и я готова посвятить себя ей душой и телом, принести обет бедности и унижения и не иметь иного будущего, кроме этой общей страсти. Я предвижу трудности, ожидающие нас на этом пути, всю тяжесть нашего положения, и принимаю их, я принимаю этот путь и отдаюсь ему целиком как единственному данному мне шансу в свою очередь присоединиться к его религии, и сегодня я отрекаюсь от всего бесполезного и ничтожного, я не прошу ничего, ни дома, ни приличного образа жизни, ни украшений, ни детей, я хочу только одного: всю жизнь оставаться рядом с ним, помогать ему, поддерживать на избранном пути, заниматься живописью, пока смерть не разлучит нас, любить его и быть им любимой.

Мы сидели бок о бок в поезде на Париж, он рассматривал проплывающие поля, я протянула ему свою тетрадь для рисования, ту же, которую он выбросил, когда мы работали рядышком на берегу Уазы, он взял ее со скучающим видом, полистал, остановившись на портрете Элен в стиле мадам Рекамье [40] . Потом медленно отвел его в сторону, какое-то время подержал кончиками пальцев, прищурил глаза и наконец вернул его мне, скорчив гримасу.

— Зачем ты пишешь?

— Потому что мне хочется, я пишу с детства.

— Я тебя спрашиваю не с какого времени ты пишешь, я тебя спрашиваю зачем. Приведи мне причину, которая заставляет тебя писать.

— Думаю, потому, что мне это нравится.

— Сомневаюсь. Проблема в том, что ты не можешь ответить на этот вопрос.

— Я хочу брать уроки, чтобы научиться.

— Ты ничего не понимаешь! Я говорю о тебе самой, черт побери! Живописи не учатся, уроки ничего не дадут! Зачем брать уроки у плохих художников, которые убьют все, что в тебе есть лучшего, которые как чумы боятся всего нового, потому что сами способны создать только нечто застывшее и лишенное души. Единственное, в чем могут помочь уроки, — это выбрать спокойную, без всяких рисков дорогу, по которой уже прошел преподаватель, и уткнуться в тот же тупик, что и он. Не бойся встретить опасность, разбить лицо и страдать. Найди свою дорогу сама, тебе никто не нужен, чтобы стать художником, посмотри на то, что перед тобой, закрой глаза и пиши то, что ты увидишь внутри себя. А если ничего не увидишь, если там ничего нет, перестань писать.

Я спросила, как ему нравится последний портрет Элен, он не ответил, достал из внутреннего кармана куртки газету и погрузился в чтение.

Мы вышли на Северном вокзале, в толчее и суматохе, Винсент не переносил ни шум толпы, ни удушливый запах паровозного дыма. Ему захотелось вернуться обратно в деревню. Утром я его попросила сопровождать меня в академию Жюлиана. Он в конце концов согласился, но нужно было подождать, пока он закончит свою сегодняшнюю картину. Теперь он жалел, что уступил, ворча, что это была плохая мысль, что посредственных художников и без того хватает и лучше было подождать конный омнибус номер пять, который привез бы нас сразу к перекрестку Сен-Жермен.

— Винсент, я ведь попросила вас помочь мне, а не вгонять в полное уныние. Возвращайтесь в Овер, я разберусь и без вас.

— Нет, я хочу увидеть, на что это похоже, и не позволю тебе лезть непонятно во что.

Омнибусу потребовался час, чтобы пересечь Париж, столько было всяких заторов, остановившихся фургонов с грузами, колясок и трамваев. Устроившись на империале, Винсент через некоторое время взбодрился, и благодаря его возбуждению мы веселились, словно два провинциала, попавшие в столицу, а главное, мы разговорились, как никогда, и сегодня, стоит мне вспомнить о том разговоре, у меня холодок пробегает по спине.

Когда я думаю о тех временах, то говорю себе, что мы жили на другой планете, в мире, который не имеет ничего общего с тем, в котором мы живем сегодня; несмотря на внешнюю суровость и жестокость, которая так нас ужасала, наше общество было значительно человечнее, чем теперешнее, столь просвещенное, столь воспитанное, но бесконечно лицемерное. Слова, которыми пестрят наши сегодняшние разговоры, тогда не имели никакого смысла: мировая война, геноцид, атомная бомба для нас ничего не значили; самая кровавая из войн прошлого принесла меньше смертей, чем один день в Вердене [41] . Мы все были убеждены, что нас ждет лучезарное будущее и наступление ХХ столетия откроет для человечества эру мира и счастья, что наука, прогресс медицины решат все проблемы и мы вступим в золотой век. Как же мы были наивны! Как могли мы оставаться до такой степени слепы? Уже подобравшись к краю пропасти, мы двигались вперед с закрытыми глазами, в веселье и беспечности.

Эта мрачная мысль приходит мне в голову всякий раз, когда я вспоминаю нашу беседу там, на империале омнибуса. Те дни нашей жизни были невероятно счастливыми и беззаботными; вокруг я слышала разговоры других пассажиров, жизнь казалась навечно прекрасной. Могли ли мы вообразить ужасную судьбу, поджидавшую нас, и что половина мужчин вокруг скоро поляжет в землю? Во время поездки мы с Винсентом говорили только о Салоне французских художников. Это может показаться пустой болтовней, почти неприличной, но мы были молоды и ничего не знали. В те годы, которые сегодня кажутся такими далекими, заветной целью, святым Граалем, было выставиться в Салоне. Вне Салона спасения не было. Конечно, оставались еще Независимые, салон без жюри и премий, на котором Винсент выставлялся в прошлом году и где его полотна поражали своей смелостью и новаторством, но, по его словам, сначала я обязательно должна проявить себя, следуя установленному порядку, который поддерживался академией, профессорами из "Боз-Ар" и официальными художниками, даже если потом, когда я достигну зрелости, придется выйти за его пределы, чтобы присоединиться к современным течениям. Нужно быть готовой к многочисленным отказам, несправедливым или обоснованным, но через это испытание нужно пройти и получить необходимые навыки и опыт. Я не испытывала особого энтузиазма при мысли о том, что мне предстоит: возможно, страх получить отказ без всяких объяснений не содействовал выбору этого накатанного пути, тем более что я чувствовала близость к Независимым, и уверенность, что они меня примут, толкала меня на иную дорогу. Но Винсент уже определил мое будущее.