Вальс деревьев и неба
Шрифт:
— Почему так долго? — спросил он.
Жюлиан оглядел его свысока и повернулся ко мне.
— Знайте, мадемуазель, что, кроме преподавателей, мужчинам доступ в нашу мастерскую закрыт. Атмосфера у нас серьезная, даже спартанская, как и в мужских мастерских, нужно рассчитывать на себя и пробивать дорогу локтями, но в конце вас ждет успех.
— Не думаю, что это будет возможно.
— Тебе не подошло? — спросил Винсент.
— Дело в цене, это слишком дорого.
— Женщины платят двойной тариф, — пояснил Жюлиан, — но это нормально, ведь речь идет о простом увлечении, вы же не собираетесь делать карьеру, это развлечение, маленькая роскошь, которую вы себе позволяете и которая будет стоить вам неизмеримо меньше, чем платье от модистки. Сорок восемь часов!
"Лантерн", 3 марта 1890 г.
"Г-н де Бразза [43] наверняка испытал весьма неприятное удивление, читая в последние дни газеты, сообщающие о его отъезде. Все, даже те, кто когда-то громогласно пел ему хвалебные гимны, испустили "уф" вполне искреннего облегчения и поздравили правительство с тем, что оно наконец-то напомнило ему о чувстве долга. Как Авенир в "Гофолии" Расина, г-н де Бразза должен осознать, что времена переменились.
Теперь осталось узнать, уедет ли действительно г-н де Бразза 10 апреля. Одни говорят, что шутки кончились и на этот раз он обязан принять свой пост в означенное число, другие, безусловно лучше его знающие, утверждают, что он отыщет способ обойти приказ и остаться во Франции. Имеет ли смысл говорить, что мы принадлежим к числу последних?
Г-н де Бразза напоминает ружье Тартарена [44] : все время готов к отъезду, но никогда не уезжает".
43
Граф Пьер Саворньян де Бразза (1852–1905) — итало-французский путешественник, положивший начало французскому господству по верхнему течению Огове и на Конго; основатель Браззавиля. В 1886 г. получил звание генерального комиссара Французского Конго.
44
Тартарен — персонаж романа Альфонса Доде "Тартарен из Тараскона"; он считал себя великим охотником, но "к несчастью, его окаянное ружье отличалось странной особенностью: сколько ни спускай курок, а пуля все ни с места".
Мысль поступить в эту академию оказалась не лучшей. Свою судьбу не принудишь, и изменить ее по собственному усмотрению тоже невозможно. Я не должна была вынуждать Винсента сопровождать меня, в сущности, я могла бы обойтись без его помощи, но я хотела доказать ему, что могу стать частью братства художников. Винсент пришел в ужас от условий, предлагаемых академией, но убеждал меня проявить настойчивость. Я не поняла, почему ему казалось столь важным, чтобы я работала с человеком, которого он глубоко презирал и у которого, по его словам, обе руки левые, а полотна так ужасны, что от них отказались все салоны, и потому он нашел единственный способ зарабатывать на жизнь, обирая до нитки женщин, мечтающих осуществить свою мечту.
— Через это надо пройти: копировать старых классиков, рисовать головы римских императоров, с тенями и полутонами, гладиаторов с напряженными мускулами и муляжи ног, нет ничего сложнее, чем рисовать ногу, это просто ужасно, но, когда у тебя получится, ты сможешь писать, что тебе угодно.
— Но как я окажусь там в восемь утра? Для этого я должна жить в Париже, а мой отец не захочет этого. Придется отказаться.
— Если тебе нужны идеальные условия, чтобы стать художником, знай: тебе никогда не собрать их воедино; напротив, препятствий, заставляющих медлить и отступать, всегда будет больше, и они всегда будут сильнее; только ты можешь знать, чего хочешь от жизни и что для тебя значимее — необходимость творить или стремление к комфорту, готова ли ты сражаться или предпочтешь спокойную жизнь. В сущности, твоя живопись никому не нужна, мазил и без того хватает.
"Лантерн", 27 января 1890 г.
"Мятежные чиновники. Не проходит и дня, чтобы клир, состоящий на содержании у Республики, не предпринял актов неповиновения, направленных против государственной власти… Безнаказанность, которой государство позволяет им пользоваться, доказала этим высоким церковным сановникам, что им нечего церемониться с правительством… Епископы буквально глумятся над государством и законами… Этот скандальный бунт духовенства необходимо прекратить".
Винсент шел быстрым шагом, засунув руки в карманы и совершенно не заботясь обо мне, я боялась, что потеряю его из вида. На бульваре Сен-Жермен я побежала, чтобы догнать его, и встала перед ним.
— Нельзя сказать, что все получилось, но это не важно, я найду другой выход, но не сдамся, поверьте, я стану художником, можете не сомневаться. Я еще молода, время терпит, бoльшая часть тех художниц старше меня как минимум лет на десять. И потом, все меняется для женщин, уже можно поступать на медицинский факультет или на юридический, скоро и в "Боз-Ар" разрешат женщинам принимать участие в конкурсе, вам так не кажется?… Ответьте мне, Винсент… Еще рано возвращаться, может, сходим на Эйфелеву башню? Во время Всемирной выставки отец не захотел платить пять франков за подъем на лифте, мы остались внизу, в толпе, и рассматривали ее с открытыми ртами, в полном изумлении, спрашивая себя, каким чудом она держится и не упадет ли сейчас прямо на нас. Я мечтаю подняться на самую вершину, говорят, что люди оттуда кажутся похожими на муравьев, а Париж — совсем маленький, поверить невозможно, верно? У меня есть деньги на лифт, народу там сейчас, наверное, немного, ждать не придется; на набережной можно сесть в омнибус, он привезет нас на Марсово поле, а на другом потом доедем до Северного вокзала и успеем на поезд. Это ведь потрясающее изобретение, вы не находите? Я знаю одного человека в Понтуазе, он заказал себе стеклянную крышу у инженера Эйфеля, забавно, правда?… Поедем?… Вы согласны?
Винсент ничего не ответил, только достал газету "Лантерн", которая лежала, сложенная, во внутреннем кармане его куртки, и принялся читать вслух: "Когда приближаешься к Эйфелевой башне, зрелище предстает самое разное. Сначала железная великанша, которая жила столь странной жизнью, остается тихой и молчаливой. Как ни задираешь голову, как ни всматриваешься в переплетение ее балок, не замечаешь никакого движения. Лифты больше не работают, а лестницами пользуются только редкие ученые, которые получили разрешение провести опыты на самой ее вершине. Должны признаться, что мы их не видели. Но маяк находится очень высоко, а очков у нас не было. Фонтан, расположенный между ее четырех опор, уже демонстрирует во многих местах свою гипсовую природу, и следует поторопиться и снести его, пока он не рухнул. Его аллегорические фигуры, столь прекрасные и белые еще несколько месяцев назад, почернели, а их кожа покрылась ужасной экземой. Впрочем, это же произошло и с остальными гипсовыми статуями, которые стоят в центральном саду и служат обрамлением входа. Убрать их следует незамедлительно. Именно они придают Марсову полю столь унылый вид. В них есть нечто трупное, отчего становится не по себе. Что до аллей сада, они все перерыты, как и были до открытия выставки".
— Как жаль! Неужели такое возможно? Думаете, они скоро снова откроются?
— Все кончено, Маргарита, речь идет о том, чтобы ее снести.
— О нет, это неправда!
— Вернемся в Овер, мне еще надо поработать. Я поговорю об академии с твоим отцом. Он меня послушает и поймет; в конце концов, он же любит живопись.
— Ради бога, только ничего не говорите. Умоляю вас. А то он мне всю душу вынет.
Несмотря на свои 10 100 тонн металла, Эйфелева башня отличается необычайной легкостью: ее вес распределяется на четыре опоры, подобно взрослому человеку, сидящему на стуле, что равнозначно четырем килограммам на один квадратный сантиметр.
Вообще-то, мне полагалось дрожать, боясь беременности, потому что никаких мер предосторожности я не принимала. Если такое случится, отец убьет Винсента, я уверена: хоть он и прикидывается грустным меланхоликом, жестокость в нем есть, и когда он впадает в ярость, то больше себя не контролирует. Но что можно сделать, чтобы избежать беременности, кроме как перестать любить Винсента? Существует ли хоть один способ, какое-нибудь тайное снадобье? Кого я могу спросить, не выдав себя? В моем окружении нет ни одного человека, кому я могла бы довериться. Не Луизе, конечно же, и тем более не Элен; есть еще Жорж, он-то, конечно, знает, но я плохо представляю себе, как задам такой вопрос своему суженому. Я одна на свете. С Винсентом, моим любовником. Думаю, все в руках Божьих, и только, а многоопытные матери семейств знают об этом не больше своих дочерей. Великая лотерея. Винсент говорит, что он проявляет осторожность, но я задаюсь вопросом, в чем именно это выражается; в тот момент он теряет голову, стонет, кричит, дрожит и забывается. Не беспокойся, мое маленькое подсолнышко, не беспокойся.
И я не беспокоюсь. Если это случится, то, возможно, станет не катастрофой, а удачей, знаком судьбы, у нас появится причина навсегда остаться вместе. Винсент любит детей; когда встречает их на улице, играет с ними, он обожает своего племянника — сына, которым только что обзавелся Тео, дав ему имя брата. Он часто говорит со мной о маленьком Винсенте и хочет написать его портрет. Если это несчастье или счастье, уж не знаю, случится, я не скажу никому, кроме моего возлюбленного, и мы уедем отсюда, отправимся вдвоем в Америку или еще куда-нибудь, куда он захочет, и я посвящу себя его счастью, его живописи и его сыну, он станет самым счастливым мужчиной на свете, с семьей, которая даст ему цель в жизни, и любящей женщиной рядом.
Каждую ночь я жду, пока заснет Луиза; к счастью, как я уже говорила, у нее крепкий сон. В те времена ложились рано, радио не существовало, и в половине девятого все уже были в постелях. Я терпеливо выжидаю, прислушиваясь к малейшему шуму в ее комнате, и, когда до меня доносится спасительный храп, я свободна, как ветер, и могу отправляться, куда пожелаю; каждый вечер я прихожу к Винсенту в его комнату и возвращаюсь до того, как займется заря, никем не замеченная. В конце недели, когда приезжают отец и брат, мне приходится действовать с большей осторожностью, потому что оба долго читают перед тем, как заснуть; лучик света под дверью их спальни велит мне удвоить предосторожности, иногда до одиннадцати часов, но, когда покой мрака овладевает нашим домом, я могу упорхнуть и исчезнуть, как привидение. Я снимаю башмаки и иду босиком по холодному полу, чтобы производить меньше шума, я выучила, какие ступеньки скрипят и как их обходить, прижимаясь к стене, — особенно те места, что у перил, потому что их потрескивание рискует всех перебудить. Никто ничего не заподозрил и ни о чем не догадывается.