Чтение онлайн

– Ого. А почему она похоронена здесь?

– Ох, это очень интересная история. Ели вы не против, я подвезу вас и заодно могу рассказать. У бабушки день рождения был вчера, наши с вами предки рядышком оказались. Надо же, как бывает. Впрочем, это еще не повод для многозначительных обобщений… – Похоже, последнюю фразу он добавил для того, чтобы реплика опять не выглядела подкатом, как вчера. И в этом смысле он молодец.

– Да, я тоже так думаю. Однако мне интересно. Рассказывайте!

Мы с Николаем садимся в машину, он трогает и под замедленный, как в кино, когда снимают рапидом, чтобы подчеркнуть значимость эпизода, тягучий скрип колес, начинает рассказ:

– Моя бабушка родилась в Петербурге, жила на улице Бронницкой. «Разве можно верить пустым словам балерины» – это мнемоническое правило для названий улиц, которые расположены в порядке приближения к Московскому проспекту, бабушка часто цитировала и гордилась случайным совпадением. Я вот до сих пор помню названия улиц, которые все вечно путают, а вы помните?

– Рузовская, Можайская, Верейская, Подольская, Серпуховская, Бронницкая, – выпаливаю я с интонацией справочного бюро, хотя никогда прежде не бывала ни на одной из них и последний раз обращалась к их названиям, кажется, в пятом классе школы. Но петербурговедение у нас было отменное, да и состояние повышенного стресса, в коем я все еще находилась после падения в кювет, поднимает глубочайшие пласты подсознания.

– Да, все верно.

– И что же бабушка?

– Да, бабушка… Училась она в Вагановке, была на хорошем счету, и сразу после выпуска из училища ее пригласили в Большой театр. В то время у нее был роман с петербургским военным офицером, жившим там же, в офицерских казармах, кажется, на Рузовской, но она уехала, обручившись с ним. А год спустя он бросил ее, ничего не сказав, просто обручился с другой и довольно быстро женился. На деле оказалось, что нельзя верить пустым словам офицера. Бабушку так выбил из колеи его поступок, что она занялась парашютным спортом. Танцевала и прыгала с парашютом, несмотря на предостережения окружающих: мол, сломаешь ноги, не сможешь танцевать баядерку. Но до партии баядерки не дошло. Началась война, и бабушка пошла на передовую. Стала медсестрой, а потом распределилась обратно в Петербург, на Бронницкую. Замуж не вышла, хотя за ней ухаживали многие, она была настоящая красавица. Но будто бы мстила всем кавалерам за того, сбежавшего, и говорила так: «Прыгнешь с парашютом – выйду за тебя». Никто, конечно, не прыгал. Бабушка рассказывала, что только один поклонник, который ей очень нравился и, подозреваю, даже более того, осмелился на этот шаг, хотя вроде бы патологически боялся высоты. И прыгнул.

– И что было потом? Они поженились? – не выдерживаю я, и от предвкушения развязки меня пробивает дрожь, как заядлого курильщика, который вышел из самолета и закуривает первую сигарету за много часов воздержания.

– Нет, не поженились.

– Почему? А как его звали? – не унимаюсь я.

– Как звали, я не помню. А не поженились они потому, что бабушка в последний момент передумала, хотя он прыгнул. Испугалась, наверное, что он тоже ее бросит. Но вспоминала его потом всю жизнь. Только женщины так могут: сильно любить и при этом отвергнуть. Мужчины на такое не способны, не так ли?

– Пожалуй, вы правы… – Ловлю себя на мысли, что сама веду себя с Николаем именно так. Вот дурында. Он же и правда мне нравится. И вроде даже более того…

Не обращая внимания на мой внутренний монолог, Николай продолжает:

– Замужем бабуля так и не побывала, но дочку родила, мою маму. А та уже переехала в Москву – сперва учиться, а потом и семью построила. А бабушка в Петербурге потом работала в санатории здешнем, в администрации. Здесь и похоронили.

– Потрясающе… – только и могу сказать я, и мой женский организм, непредсказуемый даже для меня, вдруг начинает плакать. – Ее звали Саша? – спрашиваю я сквозь слезы

– Да, Саша. – В голосе Николая вопрос, который можно и не задавать.

– Вот так история…

– Кажется, я чего-то не знаю.

– Кажется, несостоявшийся жених твоей бабушки – это мой дедушка, – резюмирую я, непроизвольно переходя на «ты», что для петербурженок практически невероятно. – Ну, по крайней мере, он очень боялся высоты и рассказывал, как однажды ради любимой девушки прыгнул с парашютом, потому что она его попросила. А позже вроде бы назвал внучку в ее честь.

– Внучку? – удивленно переспрашивает Николай, и тут я понимаю, что прокололась, но тут же зачем-то снова нашлась:

– У меня есть сестра Саша.

– Вот это да… Интересно было бы с ней познакомиться.

Я начинаю терзаться ревностью к самой себе вымышленной – или, наоборот, настоящей, – да так, что готова устроить сцену прямо на кладбище. Но все-таки сдерживаюсь. Негоже нарушать покой тех душ, которые его уже обрели. А особенно тех двух, что стремились друг к другу, называли внуков именами друг друга и оказались на соседних аллеях, будто бы на соседних рядах в концертном зале, где звучит музыка слишком красивая, чтобы ее слышали на земле.

Может быть, и чувства, когда они слишком сильны и красивы, не могут воплотиться здесь и переносятся в тот мир, который мы считаем более правильным, возвышенным, совершенным? А вдруг самый прекрасный и настоящий мир-тут, а вовсе не там, не «после», не «в следующей жизни»? И все возможности, которые нам даются здесь, не воплощаются уже никогда, если их не воплотить здесь и сейчас?

Наша поездка оказалась удивительной. И еще удивительнее, что после всех совпадений, после тихой и необычайно светлой прогулки по кладбищу, долгой и мирной дороги домой вдоль залива под песни Нины Симон и Тони Беннетта с Биллом Эвансом, даже после кормления ослика в придорожном ресторанчике «Русская рыбалка», где предусмотрительно организовали детский зоопарк, а у Николая в машине весьма кстати оказалась капустка (не признался, что брал специально для ослика, однако других вариантов нет), – даже после такого потрясающего приключения я не дала ему свой номер телефона. Да, карму не так-то просто исправить. Бабушка Николая воплотилась во мне с удвоенным упорством. Но я сделала успехи: взяла у Николая номер телефона взамен выброшенной визитки. Так что теперь, сделав паузу и распробовав послевкусие от нашей второй встречи, я позвоню ему и признаюсь, что меня зовут Саша. И уж тогда, как пела сегодня в машине Николая задорная Нина: «Love me or leave me and let me be lonely»… Или, как пел дедушка (я вспомнила, вспомнила его голос, именно сейчас, напев кусочек песни Нины): «Саша, ты помнишь наши встречи, в приморском парке на берегу…» Интересно, какой Саше он это пел – той самой, ради которой прыгнул с парашютом, мне ли, или просто повторял слова известной песни, не наделяя имя значением? Этого мне уже не узнать.

С днем рождения, мой дорогой дедушка Коля…

А вот уже и вечер. И мы сидим в ресторане Сергея Шнурова «КоКоКо». Точнее, это ресторан его жены Матильды – которая, по странному стечению обстоятельств, тоже увлекается балетом. Отмечаем Восьмое марта девичьей компанией – я, Лера и Варя. Последняя – фанатка этого заведения, регулярно бывает здесь, так как ее кузен – тоже, кстати, москвич – обожает местную кухню «а-ля рюс» или, точнее сказать, «тру рюс», особенно в сезон корюшки. Но он пока еще не наступил. Мы взяли цыпленка в сене с дымком (и я чувствую себя коровой), его можно есть, и это даже вкусно. Еще был свекольный мусс, который растаял во рту настолько незаметно, что показалось, будто это Матильда пронеслась на пуантах за три с половиной шпагата через всю сцену Мариинского театра. Кстати, интересно было бы посмотреть, как она танцует. А пока жуем сногсшибательное сено и разговариваем.

– Что, ты правда выкинула визитку? – Моя подруга Лера не может мне поверить. – А фамилию хотя бы запомнила?

– Ну конечно. Романов.

– Николай Романов? Гы-гы. – Ирония подруг более чем понятна. Мне остается только мычать, соглашаясь.

– А он больше похож на Николая Первого или на Второго? – Варя (тоже коренная петербурженка из интеллигентной семьи инженеров-физиков) окончила исторический факультет.

И пока мы слушаем увлекательнейший сравнительный анализ личностей двух Николаев, сено заканчивается и нам приносят десерт «Мамин любимый цветок». Это хит местной кухни, который просто обязан съесть всяк сюда входящий. И непременно запостить его в инстаграм, даже если презираешь фото в жанре инстафуд. Выглядит десерт как только что упавший на паркетный пол горшок с цветком. Глиняный горшок разбился, земля высыпалась на пол, а сам цветок, точь-в-точь фиалка, беспомощно растопырил листочки, так и умоляя пересадить его, пока мама не вошла в комнату и ничего не заметила. И это все тоже можно есть. Кроме паркета, разумеется, – это всего лишь поднос, стилизованный под паркетную доску. Их шеф, наверное, продал душу дьяволу. Чертовски тонкая работа, и хоть я не люблю пафос, которым немножечко веет в этом заведении (утверждение не голословное: достаточно упомянуть, что туалетная бумага тут черного цвета), я сдаюсь. Вкусно, воздушно, художественно. И тихо. Но это вряд ли заслуга заведения, скорее, рабочая среда перед последним предпраздничным днем. Все стараются доделать дела, чтобы потом отдыхать с четверга по понедельник. А мы предусмотрительно отмечаем заранее. Главным образом чтобы не видеть всех этих парочек с цветами на столиках. Напомаженных, с уложенными волосами дам, унылых кавалеров, шумных компаний одиночек и псевдоловеласов, которые непременно начнут подкатывать, предварительно приведя себя в форсированное расположение, как сказал бы Федор Михалыч Достоевский. Настоящие петербурженки, ко всему прочему, довольно интровертны. А если копнуть глубже и несколько приукрасить, что я и стараюсь делать в целях повышения самооценки, просто любят эксклюзив. Так что мы в ресторане почти одни. Возможно, по этой причине или благодаря тому, что мы сегодня и правда прекрасны, как всегда, нам приносят три шота с клюквенной настойкой – подарок от заведения. И это уже провокация. Напиток просто божественный, и приходится заказать еще по одной, а потом попробовать «другие сезонные предложения». Кажется, кто-то из нас сегодня «полетит в Ленинград», как в знаменитом кино. Зато нам весело и мы начинаем фантазировать, наконец-то переключаясь с истории России для средних классов школы на дерзкие предположения о том, что сейчас сюда непременно придет лидер того самого «Ленинграда» Шнур, непременно грустный и один. Допустим, поссорился с женой. Мы ему непременно понравимся, все три, и за ужин можно будет не платить, а он расскажет нам о своих творческих планах и о том, что собирается подарить своей Матильде на Международный женский день. Мы наперебой обсуждаем варианты: диадема с голубыми бриллиантами, сменные лабутены или романтический уик-энд в Милане. Нет-нет, мы вовсе не завидуем красивой жизни. У нас другая красота. И я себя слабо представляю в лабутенах, а они слабо представляют себя на мне. Но после наливки фантазию не унять, это тоже особое свойство питерских девушек, которым редко удается воспользоваться в коммерческих целях. Чистое творчество. Материализация безумных мыслей и идей, которые потом можно описывать в романах. В прошлый такой раз мы, помнится, выдали меня замуж за Киану Ривза. Сошлись на том, что он очень органично вписался бы в мой быт, как самый открыто рефлексирующий актер, которому не претит съесть в парке гамбургер в свой день рождения. Однако, Кианушка, как мы теперь его ласково зовем в нашем девичьем кругу, так и не появился на горизонте. А вот Сергей Владимирович Шнуров возник в дверях после шестой или седьмой рюмки.

– Ущипните меня, девочки. Шнур.

Я сидела лицом к дверям, а подруги напротив, спиной. Видно только мне. Или только я из нас троих дошла до кондиции.

– Только не поворачивайтесь! Просто ущипните! – Я запаниковала. Мужчина, похожий на Шнура, подошел к стойке, сел, взмахнул рукой, моментально получив свой эспрессо, закурил сигарету. Ему можно, наверное. Хотя законом запрещается. Уставился в свой гаджет.

– Вот теперь можете обернуться, – шепчу я. – Только аккуратно.

Обе подруги плавно, словно их замедлили, как кинопленку, и синхронно, словно тренировались к летней олимпиаде, поворачиваю голову, в остальном сохраняя полную неподвижность. У меня в голове в этот момент зазвучал отчетливый саундтрек «В Питере – пить».