Чтение онлайн

– И правда Шнур, – хором шепчут девчонки.

Вот так и проверяется настоящая питерская или, как я сама себя поправила бы, петербургская интеллигентность. Мы все изрядно выпили. И границы стерты по полной программе. Но мы все равно не кидаемся к хозяину заведения фотографироваться и брать автографы в паспорт или на грудь. Мы по-прежнему продолжаем сидеть, пусть и немного обалдев – даже не потому, что увидели живого Шнурова, как сказала бы бывшая искусствовед, а ныне пиарщица Лера «на расстоянии вытянутой руки», а потому, что почувствовали ощутимый пиетет перед мирозданием, реализовавшем наши клюквенные фантазии, словно по щелчку пальцев. Интересно, что будет дальше. Сидим. Ждем. Стремительно трезвеем и на всякий случай подзываем официанта, чтобы принес нам счет. Я искоса наблюдаю за рок-звездой. Мужик как мужик. Но харизма распространяется в радиусе ближайших нескольких кварталов. А может быть, дело в эффекте знаменитой физиономии? Вот была бы я, к примеру, англичанкой, снесло бы меня сейчас его обаянием, или я сочла бы Шнура приподнявшимся на эпатаже хипстером в летах? Нет, он не хипстер, он другой. У него есть бэкграунд. О, точно, надо срочно записать, а то забуду. Петербурженки – девушки с бэкграундом. Можно это сделать даже заголовком интервью, когда стану знаменитой, как Шнур, и меня спросят что-нибудь вроде: «А чем петербургские девушки отличаются от других?»

– Сашка, пошли уже, ночь на дворе. Сколько можно на Шнура пялиться!

– Тише, тише, девочки, вы что!

Надеюсь, он не услышал. Все так же уткнулся в свой айфон. А может, нет у него никакого бэкграунда? Ладно, мне-то что. Пора идти. За нами уже и такси приехало. Выходим. Садимся – Лера и Варя сзади, я, как самая чувствительная к укачиванию, выпросила место рядом с водителем. Однако моя дверь не открывается, заело. Еще раз – тщетно, тут еще и сумка падает.

– Девушка, это ваше? – слышу я голос откуда-то сверху, а перед собой вижу черные лакированные носы и шнуровку новехоньких ботинок. Затем мне под нос суют ноты арии Перголези «Se tu m’ami». Если в переводе:

Ноты определенно выпали у меня из рабочей папки. А держит их определенно Шнур.

– Мое, – говорю я, присев на тонкий слой свежевыпавшего вечернего снежка.

– Слушайте, у меня к вам дело есть, – отвечает Шнур и протягивает мне руку.

И я не еду домой с девчонками. Вот это в Питере – пить. Это я понимаю.

Как бы ни болела голова, я не могу не зафиксировать события вчерашней ночи. Оказалось, что Шнур, увидев ноты, загорелся идеей исполнить арию Перголези в качестве весеннего экспромта на своей частной вечеринке в честь наступления весны. Вечеринка состоялась как раз вчера ночью, а зашел он в «КоКоКо» перед этим в паршивейшем настроении. Перголези снова вдохнул жизнь и в него, и в меня: вернувшись в ресторан, мы выпили кофе и незамедлительно приступили к репетиции. Откуда ни возьмись появился электронный «рояль в кустах», и мы начали разучивать арию. Мотивчик «могильщику русского рока» был знаком. Среди академических музыкантов эта ария – расхожая попса, но я не думала, что неакадемический Шнур знаеттакие вещи. Стекстом было чуть сложнее. Сергей хотел исполнять непременно на итальянском. И, обоюдно плюясь от условности транскрипции, мы написали русскую шпаргалку, как в плохих разговорниках: «Сэ ту мами, сэ ту со спири» – и так далее, до «джентиль пастор».

Потом мы несколько раз послушали исполнение Чечилии Бартоли, а дальше начали «впевать» уже с живым аккомпанементом. По счастью, Шнурову подошла оригинальная тональность, потому что транспонировать в другую при том количестве спиртного, которое во мне плескалось, было бы затруднительно. Шнур пел проникновенно, расщепляя высокие ноты в меру надрывной хрипотцой, не старался изображать из себя оперного певца, и оттого звучало естественно и даже самобытно. Репетировали мы около часа, а затем Сергей сделал перерыв на коньяк, чтобы привести связки в форму. Я пить отказалась. Моим пальцам это не помогло бы ни в коей мере. А мне предстояло выступать вместе с автором идеи, пусть на «домашней», но все же сцене. Когда я увидела, что за сцена нас ждала, я обомлела и чуть было не бросилась бежать. Нас привезли во дворец на Елагином острове. Рояль был мне, по счастью, знаком: мы с певцами частенько тут исполняем для пенсионеров и туристов всякие романсы и оперную классику. Но чтобы аккомпанировать тут одиозному Шнурову – такого даже спьяну я не могла бы придумать.

Гостей было человек под двести. И конечно же, без съемок не обошлось. Чуть только мы вошли в залу, украшенную в советском стиле – на столиках вместо скатертей красовались газеты «Правда», «Час Пик», «Вечерний Ленинград» и другие доперестроечные издания, а в петличках и волосах у гостей алели красные гвоздики, – сразу же начались овации и вспышки фотокамер. Шнуров повел меня за руку к роялю. Я жмурилась и закрывала лицо нотами, хотя предпочла бы шапку-невидимку. Когда я села за инструмент, прикрываться был уже нечем. Но тут я оказалась в привычной ситуации: на сцене я отходила на второй план и просто делала свою работу. Шнуров объявил:

– В честь неотвратимо надвигающегося праздника имени Клары Цеткин и Розы Люксембург всем мадемуазелям, а особенно самой прекрасной из них, моей жене Матильде, я посвящаю эту прекрасную вещь эпохи барокко, когда еще не было этого гребаного праздника и телки не выпендривались, а мужики не велись на подобные разводки и писали о@уенный музон, – И добавил после короткой немой сцены: – Перголези. Сэ ту мами. Песнь-обращение к влюбленному робкому пастушку.

И мы спели. То есть, конечно, пел только Сергей, я аккомпанировала. Тусовка замерла. Такого номера не ожидали даже от Шнурова. Спел хорошо, чисто, пару раз чуть-чуть пришлось его подхватывать – не дослушал фразу. Но если считать, что это было практически с листа, то вообще гениально. Само собой, после мы купались в бурных и продолжительных аплодисментах, а я не решалась встать из-за инструмента, снова не понимая, как себя вести. Мой солист помог мне. Он буквально вытащил меня из-за рояля и, зачем-то подняв мою руку вместе со своей, словно мы выиграли боксерский бой, проорал:

– Аплодисменты моему концертмейстеру! Александра!

Судя по всему, не все знали это непростое слово, которое, к чести певца, далось ему с первого раза. Публика хлопала громко и усердно, а «Клары» и «Розы» не забывали при этом сканировать меня оценивающими взглядами. Потом Шнуров вывел меня в дальнюю залу, где не было ни гостей, ни праздничного оформления. Сергей поблагодарил меня и что-то сунул в сумку. Как оказалось, то был мой гонорар за выступление, равный двум месячным окладам концертмейстера в консерватории. А я ведь работаю нынче на полную ставку. М-да. Вот она, высшая справедливость.

Я не спешила уходить, и мы еще немного посидели. Было видно, что Шнуру совсем не хочется возвращаться к гостям. Он снова включил запись Бартоли и признался, что тоже мечтает записать альбом барочных песен. Вштырило его, однако. Я ответила, что, если понадобится концертмейстер, звоните-пишите, и мы обменялись телефонами. А потом мне вызвали машину прямо ко дворцу, я вышла, словно бывалая Золушка, традиционно обнялась со львами, охраняющими парадную лестницу, и через пару минут оказалась на Петроградке у своего дома на углу Каменноостровского и Графтио, где пребываю и по сию секунду, пытаясь осмыслить происшедшее. В принципе, что такого, всего лишь поработала по специальности. А с другой стороны – приключение. И ведь рассказать кому – не поверят. Одна надежда на журналистов. Я-то ни одного селфи по робости своей не сделала. Хватит с меня фото разбитого горшка.

UPD: На вечерней репетиции в консерватории на меня снизошла минута славы. Оказывается, оперные певцы следят за светскими новостями, и консерваторские студенты, а в особенности студентки, подписанные на шнуровский инстаграм, буквально завалили меня вопросами. Выяснилось, что наш с ним дуэт задокументирован и даже собрал 1590 лайков. Комментарии, правда, я зря стала читать: далеко не все оказались лестными. Были и высказывания типа «что за швабра» и «ну и рожа у этой канцретмейсерши» (так меня еще никто не называл). В другой раз я бы позабавилась, но сегодня меня терзают постпохмельный синдром, растянувшийся на весь день, и чувство собственной никчемности, так остро поддерживаемое петербургской погодкой. И по Николаю как-то скучаю. Но звонить не поднимается рука. Пойду нырну в соцсети, посчитаю Николаев Романовых на сон грядущий вместо овец. А может быть, Николай тоже увидит эти фотографии и найдет меня? Я, правда, там совсем на себя не похожа. И впрямь какая-то швабра перекошенная. Пить надо меньше.

Настроение еще хуже вчерашнего. Лерка и Варёк, прознавшие про ночной концерт, закидали меня обвинениями, что я поступила не по-товарищески. А что было делать? Позвать их переворачивать мне странички партитуры? Обеих причем. Ох… Кстати, мне же сегодня листать ноты в Большом зале филармонии! Что унижает меня еще больше. Сама-то до больших залов не дотянула, а ведь училась двадцать лет, занималась как проклятая на этом рояле, а теперь вот стала человеком с невыговариваемой профессией «концертмейстер», смысл которой непосвященным можно объяснить как «умца-умца». Еще Олька звонила, все плачет по своему сбежавшему. Но уже взяла билеты в Питер, приезжает на праздники. Будем отрываться. У меня же сегодня выходной, а это значит, что до вечера, чтобы избежать самокопания, нужно прогуляться.