Чтение онлайн

Да нет, почему отсюда? Разве обязательно испытывать лишения, голодать и холодать, чтоб в сердце крепли благородные чувства?

Вокруг происходят такие удивительные события… В конце прошлого года сам же Петушок замучил Илью Васильевича расспросами об устройстве лунника и о том, как же все-таки удалось сфотографировать обратную сторону Луны. Как ни был занят тогда Степняк устройством больницы, а все-таки вырвал время, чтобы сходить с сыном в Планетарий. Мальчишка прыгал от удовольствия, и после чуть не целую неделю только и было разговоров о том, готовят или не готовят уже будущих космонавтов и каким должен быть тот человек, который первым полетит в космос. «Ну, смелым, это ясно, — рассуждал Петушок. — А еще каким?» — «Дисциплинированным!» — строго сказала Варвара Семеновна. «Почему?» — недовольно удивился Петушок, который очень не любил, когда речь заходила о дисциплине. Варвара Семеновна объяснила. Петушок отмахнулся: «Ладно, дисциплинированным. Но я вот умею нырять и могу целую минуту не дышать — это важно?»

Значит, мечтает о полете в космос? Или не мечтает, а в тот момент заразился общим волнением?

Собственно, ведь испытания атомного ледокола тоже вызвали у него немалый интерес.

Разглядывая иллюстрации в «Огоньке», Петька допытывался, почему механики ледокола носят белые халаты: «Они что, врачи? Как ты, папа? Ты мог бы управлять этим ледоколом?» Кажется, ему очень хотелось, чтоб отец ответил: «Да». Во всяком случае, он недовольно умолк, услышав решительное «нет», а назидательный рассказ о том, сколько надо учиться, чтоб управлять таким ледоколом, и вовсе погасил Петино возбуждение. Пожалуй, следовало призадуматься над этим. У Петушка маловато настойчивости. Он всегда готов сделать рывок, чтобы получить желаемое. Но ему становится скучно, если продвигаться вперед надо постепенно, со ступеньки на ступеньку. Он ведь и учится так же: рывок — пятерка. Потом кое-как перебивается на тройках, случаются и двойки. А перед концом четверти опять рывок, опять пятерки. Почему Надя не замечает этого?

Степняк на мгновение облегченно вздохнул: конечно, виновата Надя. Слепа, как все матери. Только и дел что заниматься воспитанием сына, а главного не видит. Однако через минуту чувство справедливости восторжествовало. Ладно, Надя не замечает. А он сам?

Теперь ему вспомнилось многое, что подтверждало сегодняшние мысли. Летом, на даче, всей семьей ходили в лес собирать грибы. Надя — отличная грибница, да и Неонила Кузьминична в этом деле не промах. Сам Илья Васильевич не очень-то любит поминутно кланяться и высматривать грибные места. Отшучивается: «С моей высоты ничего не видно!» Ляжет с книжечкой в тенечке и объявит: «Я лучше почитаю, вы меня тут найдете».

А ведь Петушок, пожалуй, берет пример с отца. Разве он, Степняк, не смеялся со всеми вместе, когда Петька важно заявил: «Грибы — занятие женское, что вы из меня девчонку делаете?» Но жареные грибы уплетал за обе щеки. Тут бы и сказать ему: «Грибы — блюдо женское», но почему-то никто этого не сказал.

«Ладно, грибы — мелочь. Но почему никто…» — Степняк мысленно поправил себя: — Почему я, отец, не обращал внимания, как загорается мальчишка каждый раз, когда по радио или в газетах начинают повторять чью-нибудь фамилию? Недавно, когда штангист Юрий Власов поставил мировой рекорд, Петушок буквально замучил всех домашних расспросами: «А как Власов стал чемпионом? А чем он отличался от других ребят в школе? Было тогда заметно, какой он силач?» Теперь, когда газеты и журналы полны сообщений о шахматном матче на первенство мира, Петушок уже не вспоминает о Власове. В шахматах он ничего не понимает, но с трепетом принес из школы изрядно устаревшую новость о том, что Ботвинник в тринадцать лет от роду сделал мат Капабланке. Пришлось объяснить ему, что такое сеанс одновременной игры и что сам великий кубинский гроссмейстер Хосе Рауль Капабланка шестилетним мальчуганом уже владел правилами шахматной игры. После этих разъяснений Петька приуныл, а когда узнал, что существует целая шахматная наука, и вовсе расстроился.

Нет, никакой устойчивой мечты у Петушка не существует. Впрочем, в его возрасте это естественно. Но вот устойчивое желание хоть чем-нибудь выделиться — это есть! Петьке всегда хочется, чтоб его хвалили.

Но кто же этого не хочет? Положа руку на сердце, разве сам Илья Васильевич не любит, когда говорят:

«Степняк может, Степняк умеет»! Еще как любит! Честолюбие? Да, честолюбие. Но ведь в том-то и дело, что Степняк жаждет одобрения своих способностей, а Петька выдумывает несуществующие знакомства и богатство родителей! Выдумывает и бахвалится! Скверно, скверно…

Степняку вдруг вспомнилась интонация Светланы: «Нехорошо хвастается…» Да уж куда хуже… А вдруг, с дрожью подумал он, это только наивное, детское подражание ему самому? И Наде? Ведь слышал же мальчишка, как Надя говорила: «Неужели для того снял погоны, чтоб заведовать районной больницей?» И как он отвечал: «Зато сам буду себе хозяином!» Было это? Было. Наверное, и еще что-нибудь было. Может, эта дура Маечка, с которой неизвестно почему дружит Надя, разливалась соловьем насчет каких-нибудь ковров, которыми она украшает свою генеральскую квартиру… А вот, кстати, откуда и похвальба: «Мой папа только с генералами водится!» В самом деле — кто у них бывает в последнее время? Только Геннадий Спиридонович с Маечкой. Товарищи из подмосковного госпиталя в Москву ездят редко. Товарищи по больнице… Пятый месяц, как работает больница, а он все не удосужится позвать к себе хотя бы того же Львовского, или Лознякову с Задорожным, или Рыбаша с его Марленой. Значит, прав Петушок, отец его ни с кем, кроме генералов, не водится?

Прохожие с удивлением оглядывались на высокого, широкоплечего человека в хорошем драповом пальто, который размашисто шагал посередине тротуара, повторяя вслух:

— Сам виноват! Сам! Сам!

— Ума не приложу — кого им порекомендовать на время моего отсутствия? — задумчиво говорил Мезенцев, сидя напротив Таисии Павловны за овальным обеденным столом в ее квартире.

Таисия Павловна в розовом пуховом джемпере, который был бы очень хорош на молоденькой девушке, угощала Мезенцева чаем. Она пригласила его к себе с тайным намерением собственными глазами убедиться в том, о чем рассказывала Лознякова. Конечно, трудно заподозрить Лознякову во лжи, — даже Бондаренко при всей своей мелочности понимала благородную натуру Юлии Даниловны. Но с этой больницей столько неприятностей: там и нахал Рыбаш, и вечно выдумывающий какие-то неслыханные новшества Степняк, а теперь эта беда с Федором Федоровичем. Мало ли чем помешал тому же Рыбашу профессор Мезенцев… А Юлия Даниловна доверчивая душа, ее вполне могли обвести вокруг пальца. Что-то уж очень быстро все решилось: неожиданное появление Лозняковой в кабинете Таисии Павловны, потом звонок из министерства…

— Дорогая хозяюшка, нельзя ли покрепче? — вывел Таисию Павловну из задумчивости медленный, с бархатистыми переливами голос гостя.

Она мельком взглянула на тонкий хрустальный стакан с чаем, который Федор Федорович, чуть щурясь и не ставя на стол, держал на уровне глаз.

Рельефный рисунок стакана искрился то фиолетовыми, то зеленоватыми, то оранжевыми отблесками, какими загораются в электрическом свете драгоценные камни. Но не искорки и даже не бледный, словно обесцвеченный лимоном, соломенно-желтый чай привлекли внимание Бондаренко. Нет, не чай, и не стакан, стоящий на хрустальном, с тем же тонким рисунком блюдце. И даже не снисходительно-фамильярная интонация, с какой была произнесена эта просьба: «Нельзя ли покрепче?»

Таисия Павловна глядела и видела то, что ей очень не хотелось видеть: стакан вибрировал. Чуть-чуть. Еле заметно. Оттого и загорались оранжево-фиолетовые огоньки в его рисунке. Оттого и звенела тихо-тихо, как отдаленное комариное «з-з-з-з», серебряная ложечка на блюдце.

— Покрепче? — машинально повторила Таисия Павловна, вслушиваясь в непрекращающееся комариное «з-з-з-з».

— Вот именно! — своим обычным невозмутимым баском сказал Фэфэ. — Я ведь не прелестная дама, которая ради эстетического наслаждения ближних бережет цвет лица. Впрочем, если это затруднительно…

Он все еще держал стакан на весу и, не понимая замешательства хозяйки, удивленно приподнял свою жгуче-черную бровь.

— Нет, нет, что вы, пожалуйста! — спохватилась Таисия Павловна, беря стакан и поднимаясь из-за стола. — Только придется минуточку поскучать, пока я заварю свежий…

— О, но тогда не стоит беспокоиться! — Мезенцев опять протянул руку, и Таисия Павловна отчетливо увидела, что эта рука… нет, не вся рука, а именно большой палец, как и говорила Лознякова, мелко-мелко дрожит.

— Одну минуту, одну минуту…

Она бессмысленно повторяла эти слова, не в силах оторвать глаз от дрожащего пальца. Самое удивительное заключалось в том, что сам Мезенцев ничего не замечал. Не хотел замечать?!

Опомнившись наконец, она натянуто улыбнулась и, подойдя к буфету, несколько секунд нервно искала ключи. Ключи оказались в кармане ее кокетливого фартучка, перекинутого через спинку стула. Открыв дверцу и достав большую металлическую коробку, в которой хранились аккуратно уложенные непочатые цибики чая, она, стараясь говорить непринужденно и весело, спросила: