Чтение онлайн

— С самых верхушек? — буркнул дед.

— С макушек деревьев. Наверху всегда висят самые красивые и румяные.

— А падают самые сладкие, самые тяжелые, — сказал он с сожалением. И неожиданно, посмотрев на нее, разозлился. — Как всегда, как всегда! — почти закричал Ианн. — Чего ты ждешь? Иди, ну, иди!

Она вышла из зеленой тени на жару, в солнечный зной, а сзади, с палкой, поднятой как для удара, остался старый Ианн, абрикосовые деревья, белки и осы. Несмотря ни на что, это был рай. Неужели ее вот так из него изгоняют? И навсегда?

В пятницу бабка, хотя было много дел в саду и, кроме того, несколько бочек, наполненных помятыми абрикосами, ждали, когда она до них доберется и превратит в коричневую гущу мармелада, занялась просеиванием муки и долго пекла хрустящие блинчики, которые так обожала Анна-Мария. Все устали от сбора фруктов, да к тому же у всех был понос, ибо трудно было удержаться и не последовать примеру ос, поэтому каждый, спрыгивая с дерева на траву, утолял жажду сладким соком упавших плодов. Мария-Анна ле Бон хорошо знала, что после сбора абрикосов ее дом будет полон грешниками, жертвами пагубного обжорства, поэтому и на сей раз, следуя давнему правилу, сварила густой клейкий суп, самое лучшее лекарство в подобных случаях, но вечером, к удивлению всех, на столе появилась гора блинчиков, тонких и нежных, вкусно пахнущих, подрумяненных, золотистых, свернутых в плотные трубочки.

— Без масла, — заявила коротко бабка. — Все обожрались абрикосами — жир может только повредить. А это…

Не надо было никому объяснять, что «это» является единственным лекарством от всех душевных и телесных страданий, что оно опьяняет своим запахом, хрустит на зубах, является самым лучшим блюдом, придуманным старыми бретонками, стоящими над раскаленными сковородками. Анна-Мария, поднося первый блинчик ко рту, с благодарностью посмотрела на бабку и неожиданно поняла все: и каменное молчание Ианна, длившееся вот уже два дня, и заботливые взгляды бабки, хозяйки этого дома, и любопытство, с каким она следила за движениями ее рук, тянувшихся за второй золотистой трубочкой.

Святая Анна Орейская! Ведь это было прощание. Последняя вечеря перед уходом из этого дома. Чтобы навсегда, на всю жизнь, цвет и вкус абрикосов был у нее связан с самым лучшим лакомством, какое кто-либо ел на армориканском побережье: со знаменитыми бретонскими блинчиками Марии-Анны ле Бон.

Все же дед Ианн настоял на своем. Она оставалась на ферме до конца сентября, помогая сначала на сборе слив, груш и яблок, а затем при заготовке сидра, будто оплачивала долг своим близким за то, что в прошлом году бездельничала в Пулигане — «лето красное пропела попрыгунья-стрекоза…». Стрекоза беззаботно порхала со скалы на скалу, из рыбачьего дома на пляж, с дюн на сохнущие голубые сети, оттуда на портовую набережную, радовалась пурпуру парусов и ярким краскам тентов над прилавками, заваленными рыбой, и долеталась до сурового наказания. И у Анны-Марии ни минуты не было для отдыха, для купания в океане, она только и занималась тем, что помогала, помогала, помогала… Полуживая от усталости, девочка влезала внутрь шкафа и сразу же крепко засыпала, без сновидений и грез. Как порядочная бретонская крестьянка. Естественно, «белая».

Она переехала в Геранд, когда наступили октябрьские утренние заморозки и ветер начал перебрасывать через скалы не только пену, но и гирлянды рыжих водорослей. Поскучав несколько дней, Анна-Мария приняла участие в скромной свадьбе Франсуа и Софи вместе с горсткой их знакомых. Дед с бабкой на торжество не прибыли, и родственников представляла Катрин ле Рез с мужем, но в первый же базарный день бабка велела забрать Анну-Марию на несколько часов в Вириак под предлогом примерки новой, длинной юбки и выспросила все: как проходила свадьба, что говорил Франсуа и что собираются делать с ней, вновь обретенной дочерью. Скромный ужин в доме Софи казался бабке непонятным. Она вспоминала, что перед ее свадьбой с Ианном ле Бон пришлось на ближайшем лугу вырыть длинные канавы, середина оставалась нетронутой и должна была служить столом, потом в эти канавы вошло более ста человек с ближайших ферм, и, сидя на траве, за богато заставленным травяным столом, они съели несколько волов и бараньих ножек, поджаренных на вертелах, и выпили несчетное количество бочек сидра и красного вина. Только перед молодыми лежала скатерть и стояла банка с букетом полевых цветов. И только рядом с их мисками находились ножи и ложки, поскольку никому из соседей не пришло бы тогда в голову прибыть на свадьбу без своих приборов, которые служат для того, чтобы вынимать из мисок и резать дары божьи.

Пир длился от утренней мессы до тех пор, пока солнце не утонуло в океане. И только тогда все мужчины сняли свои черные шляпы и постояли минуту в молчании, почтив конец свадебного дня и начало брачной ночи. Сразу же после этого, забрав своих жен и дочерей, которые на этот день надели самые высокие, прекрасно расшитые чепцы, они растворились во мраке, пропали на тропинках между оградами, а те, кто жил подальше, направились к лошадям и уехали в старомодных повозках, двухколесными шарабанами, покачиваясь вперед и назад, вперед и назад, как на качелях, уезжали с пением, с криками, хлопая кнутами. Именно так, а не иначе, начиналась жизнь каждой молодой бретонской пары в конце прошлого века. А сейчас, после большой войны? Бокал шампанского в квартире Софи ле Коз, которая всего лишь несколько дней назад стала мадам ле Бон? Святая Анна Орейская! Этот свадебный прием стоил столько же, сколько вся карьера Франсуа, отщепенца и неблагодарного человека. Но хватит! Хватит! Лучше пусть Анна-Мария скажет, что она будет делать в городе? Должна помогать в магазине? Стоять за прилавком? Учиться вести бухгалтерские книги? И снова только помогать? Как здесь, во время сбора урожая в саду? Неужели она считает, что это занятие стоит того, чтобы бросить ферму и дедов дом, чтобы жить на вершине горы, в тесных стенах, не касаться босыми ногами земли, не есть каждую пятницу — а может, и чаще — горячих золотистых блинчиков? Сестра ее матери, Люси ле Тронк, заменила окошко на почте в Геранде на такое же окошко в предместьях Парижа. Может, она хочет последовать ее примеру? Заменить одно на другое? К тому же выбрать занятие худшее, более пустое и даже унизительное, ибо в Вириаке все делается для себя и оказываешь услугу только своим, а там надо будет прислуживать Софи и ее покупателям. Каждому, кто толкнет дверь, войдет в магазин и потребует овощей, сахара, муки или хлеба. Продавать хлеб? Его можно подавать как милостыню, поделиться им с бедными, но менять эту святыню на республиканские деньги? Спросила ли она совета у сестер? У прабабки? У жены доктора ле Дюк? Нет? Почему?

Анна-Мария сама была в отчаянии. Она не очень хорошо чувствовала себя в бывшей квартире родителей и опять спала беспокойно. Разве жена доктора могла вылечить ее от скуки, одиночества и грусти? И почему именно жена доктора, а не ее муж, врач, известный во всей округе? Старая Мария-Анна все же настаивала на своем. Это необыкновенная женщина, она достойна уважения, и с ней стоит посоветоваться. Может, она найдет какой-нибудь выход для внучки Ианна ле Бон? Ибо о Франсуа и Софи даже говорить нечего…

Таким странным образом, поддавшись уговорам бабки, Анна-Мария снова встретилась с Паскалем ле Дюк, мальчиком, который много лет назад съел ее первый весенний букет. Букет первоцветов.

Дом доктора был очень старый, в нем еще сохранились внутренние деревянные галереи и резные наличники на окнах. Мадам ле Дюк велела зайти «этой малышке из Вириака» в кабинет мужа, и там неожиданно для себя Анна-Мария пережила потрясение. Выходит, и в феодальном Геранде существуют комнаты, стены которых выложены книгами? Значит, здесь можно не только продавать, покупать, считать, сплетничать и смертельно скучать, но и читать?

Она подошла к ближайшей полке, чтобы погладить корешки, оправленные в красный коленкор. Такие красивые книги она никогда не держала в руках и не осмелилась бы их бросить на траву в Лазенках. Тут она резко повернулась и, вместо того чтобы сказать то, что было согласовано с бабкой, почти крикнула:

— Я не хочу работать в поле на ферме! Стоять за прилавком магазина! Проверять счета поставщиков! Не хочу! Не хочу! Не хочу!

И умолкла.

— Я слышала, что ты молчаливая и замкнутая девочка, — наконец сказала мать Паскаля. — А ты просто хочешь читать? И учиться дальше? Да? Не молчи. Скажи хотя бы, что от тебя требуют твои близкие? Дед с бабкой? Отец?

— Они хотят, чтобы я осталась здесь, а я не знаю, где мне жить, что делать? У меня нет дома…

Анна-Мария собиралась еще что-то сказать, но в этот момент с шумом открылась дверь, и в комнату влетел черноволосый парень. Некоторое время он молча ее разглядывал, а затем выпалил:

— Я слышал, что ты пришла. Так вот ты какая? Трудно поверить! Анна-Мария ле Бон! Уже не девчонка, срывающая первоцветы, а почти невеста. И к тому же красивая, не так ли, maman?

Мадам ле Дюк не спускала глаз с сияющего лица сына. Затем внимательнее, чем раньше, посмотрела на внучку Ианна и снова перевела взгляд на Паскаля. Но ничего не сказала, тем более что сын вовсе не ждал подтверждения своих слов. Паскаля интересовало, останется ли она навсегда в Геранде. Он вот остается. У отца переймет практику, станет знаменитым на все побережье врачом. Будет когда-нибудь лечить стариков ле Бон, их детей и внуков, да и ее тоже. Вот, например, сейчас? На что она жалуется?

— На твое чрезмерное любопытство, — выручила Анну-Марию его мать. — Ты влетел сюда, как ураган, и засыпаешь ее градом вопросов. А нам надо серьезно поговорить. Я хочу, чтобы ты нам не мешал.

— Я должен выйти?

— Да. Прошу тебя, Паскаль.

Он улыбнулся, кивнул головой и выскочил так же быстро, как вбежал.

— Не обиделся… — сказала с удивлением Анна-Мария.

— Нет, конечно, нет. Он невозмутимый, очень довольный собой. Но все же давай вернемся к твоим делам. Тебе плохо в доме отца?