Чтение онлайн

В горле у меня вдруг встал ком, сердце забилось, а щекам отчего-то стало горячо. Я презирала себя за то, что сказала следом, но не сказать этого я не могла, ведь именно с этой целью я и вернулась в прошлое:

– Я – де Белуа.

– Я в курсе, – прошелестел он.

– И Белуа – это все, что у меня есть, – продолжала шептать я. – Раз я ваша, то теперь все, что мне принадлежит, тоже ваше. Вы понимаете?

Он медленно смежил веки, как мне показалось, падая в беспамятство. И тогда я шепотом закричала ему, не отпуская его в темноту, вцепившись в его измаранную кровью ладонь:

– Для меня нет ничего дороже семьи! Ничего! Понимаете?!

Он не отвечал, и я опустилась на колени возле скамейки. Защити мою семью, молила я его без слов. Сделай это, и я отдам тебе все, что ты только захочешь. Я дам тебе даже то, о чем ты втайне мечтаешь! Ты не знаешь этого сам, ты, возможно, никогда этого по-настоящему не поймешь – но мне известно, чего ты хочешь на самом деле.

– Ваше высочество, – шептала я как в лихорадке, прижавшись лбом к его плечу. – Ваше высочество, сохраните мою семью так же, как храните меня. И я дам вам то, чего вы желаете больше всего на свете.

Близость живой человеческой души. Горячая ладонь в ладони – и тепло от нее идет к самому сердцу. Нежность. Забота. Ласка.

Я шептала ему это все как безумная – шептала и шептала, как заклинание, почти прижавшись губами к его уху: «Сбереги мою семью, и я дам тебе то, чего ты так страстно желаешь».

Он молчал, не открывая глаз, и я не знала, слышит ли он меня, может ли он вообще меня слышать. А потом принц едва заметно кивнул.

Я вцепилась в его мокрую от крови ладонь и замерла, словно обратилась в камень. Вскоре я задремала.

Мне снился сон.

Во сне я снова была в родном Белуа. Я находилась на невысоком холме, на котором мне часто случалось сидеть в прошлом. Рядом со мной стоял, глядя на леса и поля, мужчина, и лицо его было мне знакомо. Я узнала Руперта… Точнее, нет, не Руперта.

Это был император. Небрежно прислонившись к дереву плечом, передо мной стоял правитель, чьи резкие черты лица уже успели изгладиться из моей памяти. На его плечи был наброшен прекрасно сшитый, безмерно дорогой камзол из алого бархата, а на лице застыла такая тоска, словно он был последним нищим, одетым в рубище.

То была даже не тоска, а голод, неутолимый звериный голод светился в его глазах под высоким чистым лбом. Я заглянула в эти зеленые страшные омуты и вдруг разом поняла, какое будущее ожидает Руперта, каким именно человеком он станет – императором Расперихом Первым, самым жестоким правителем Бельфернийской империи за всю ее долгую тысячелетнюю историю.

Меня охватил ужас. В панике я упала на колени, но он даже не смотрел на меня.

– Ваше величество! – взмолилась я. – Пощадите!

Он молчал, глядя вдаль поверх моей головы.

– Ваше величество!

Молчание.

– Ваше величество, – прошептала я, задыхаясь. – Умоляю, только не казните меня. А если уж казните, то пусть это буду лишь я одна, только я, а не моя семья!

Он наконец-то повернул голову в мою сторону, но продолжал молчать. В его глазах, глубоких, как зеленое летнее море, отражались пустота и какое-то совершенно бездонное, бескрайнее одиночество. Император выглядел как человек, у которого нет ничего, – и при этом я чувствовала, что он готов покорно потерять последнее. Обняв его ноги, я вдруг разрыдалась от жалости к нему и к себе.

– Ваше величество, – бормотала я сквозь слезы. – О, ваше величество, не делайте мне больно, пощадите меня. Я так люблю Белуа. Я так люблю свою семью. О, пожалуйста, пожалуйста, умоляю вас…

Он наконец взглянул на меня, и его бесстрастное лицо дрогнуло. Глаза раскрылись шире, уголки рта поползли вверх. Одновременно с этим он вдруг начал становиться меньше ростом, уже в плечах… И вот надо мной стоял уже не мужчина-император, а юноша, которого я так хорошо знала, – Руперт.

И он улыбался.

Вот такой сон приснился мне в тот день, когда принц назвал меня своей.

После нашего побега из особняка эрцгерцога Руперт серьезно заболел. Строго говоря, я и сама была не слишком здорова, но стыдилась вызывать врача для себя, когда Руперту было так плохо, ведь он все еще притворялся девушкой, а значит, придворным лекарям его осматривать не следовало.

Руперт, разумеется, упорствовал в том, чтобы вообще ни у кого не лечиться, но время шло, а признаков улучшения все не наблюдалось, поэтому ему пришлось согласиться тайно сходить в лавку Фассбендера.

Будущий правитель нашей империи покинул дворец после заката – мы нарочно выбрали ночь новолуния, чтобы все скрывалось во мраке, – одевшись наспех и крадучись. На плечи Руперта мы с Тори накинули плащ с капюшоном, который скрывал его золотую гриву.

Темнота скрадывала лицо Руперта, но отнюдь не его болезнь. Он брел с трудом, спотыкаясь, и было слышно, как он со свистом дышит. Я обняла его, подставив свое плечо, чтобы он мог на меня опираться, и поймала себя на предательской мысли: это ведь из-за меня ему сейчас так плохо. Если бы я не начала втираться к нему в доверие, если бы не приручила его, то он не сунулся бы меня спасать и не пострадал бы. На мгновение я испугалась: что, если теперь принц из-за меня умрет и не станет императором? Но в следующий же миг уже готова была рассмеяться: это ведь хорошо, в таком случае моей семье ничего не будет угрожать!

Не так ли?..

Я прекрасно знала, какая трусливая и жалкая у меня душа. Я чувствовала, что рано или поздно малодушие доведет меня до беды, но, пока хватало других проблем, я закрывала глаза на свои внутренние противоречия. В конце концов, Руперт оставался моей обузой и когда болел, и когда был здоров. А если нет разницы, так пусть лучше он все-таки не болеет.

– Пусти, – тем временем прохрипел он, слабо отпихивая меня. – Я сам…

– Не говорите ничего, – перебила я, не отпуская его. – Экономьте силы.

– Ах ты… – прошипел голос из-под капюшона. Впрочем, он был очень слабым, и капюшон не мог скрыть мертвенной бледности лица, поэтому я позволила себе проигнорировать требование и лишь крепче ухватила принца под локоть. Мне не было тяжело, потому что, несмотря на высокий рост, Руперт оставался страшно худым. Чтобы продолжать притворяться хрупкой девицей, он почти ничего не ел, в буквальном смысле слова истощая себя. Вот почему весу – ни лишнему, ни вообще какому бы то ни было – на его костях попросту неоткуда было взяться.