Василий Тёркин
Шрифт:
– Вы ей ничего не скажете про то, что сейчас было говорено... Калерия Порфирьевна, умоляю вас!
Стремительно схватил он ее руку и поцеловал.
– Что вы!.. У меня рук не целуют.
Щеки ее заалелись, и вся она трепетно подалась назад.
– Голубушка! Не говорите ей!
– Вот вы как ее любите!.. Люб/ите!.. Доведите ее до другой правды... А для этого, Василий Иваныч, не надо очень-то преклоняться перед нашей сестрой.
"Вот вы как ее любите!" - умственно повторил Теркин слова Калерии. Он совсем в ту минуту не любил Серафимы, был далек от нее сердцем, в нем говорила только боязнь новых тяжелых объяснений, нежелание грязнить свою исповедь тем, чего он мог наслушаться от Серафимы о Калерии, и как сам должен будет выгораживать себя.
– Дайте мне честное слово.
– Обещаюсь. Довольно и этого.
Калерия встала. Поднялся и он.
– Голубчик, Василий Иваныч, спасибо вам большое. Мне вас Господь посылает, это верно. Вы меня поддержите в моих мечтаниях. Знаете, на те деньги, какие свободны, - всех мне пока не надо, - ежели я кое-что затею, вы не откажетесь добрый совет дать?.. Так ведь? Вы - человек бывалый. Только, пожалуйста, чтобы промежду нас как будто ничего и не было. Серафима когда заговорит со мною о деньгах, мне с какой же стати вас выдавать? Это дело вашей совести... И ее я понимаю: ей обидно было бы, что вы передо мной открылись. Ведь так?
– Так, так!
– Дайте срок! Придет время, и она поймет, сколь это в вас было выше всякого другого поведения. С вами она должна дойти до того, что и у нее Бог будет!..
– Простите! Отнял у вас утро! И травки ваши растеряли из-за меня... Погуляйте!..
Полный радостного волнения, Теркин еще раз пожал руку Калерии и быстро-быстро пошел в чащу леса.
Он не хотел, чтобы ее видели с ним, если б они вернулись вместе к террасе.
ХIII
Степанида в праздничном ситцевом платье, - в доме жила гостья, - и в шелковом платке, приотворила дверь темной спальни.
– Изволили кликать?
– спросила она от двери.
– Который час?
Серафима чувствовала, что давно пора вставать.
– Девять пробило, барыня.
Разговор их шел вполголоса.
– А Калерия Порфирьевна?
– Э! Они чуть не с петухами встают. Никак, ходили гулять в лес. Теперь уже оделись и книжку читают на балконе.
– В лес ходила? Одна?
Вопрос заставил Серафиму подняться с постели.
– Не видала, барыня.
– Василий Иваныч дома?
– Нет, их что-то не видать. Только они никуда не уезжали: Онисим дома.
Степанида догадывалась, что барыня, с тех пор, как приехала "их сестрица", что-то не спокойна, и готова была всячески услужить ей, но нашептывать зря не хотела.
– Поскорее раскрой ставни и дай мне умыться.
Одна Серафима не привыкла ни умываться, ни одеваться. Она торопила горничную, нашла, что утренний пеньюар нехорошо выглажен; волосы она наскоро заправила под яркую фуляровую наколку, которая к ней очень шла; но все-таки туалет взял больше получаса.
– Барышня пила чай?
– спросила она, когда была уже совсем готова.
– Никак нет-с.
– Вы не предлагали?
– Они попросили молока и кусочек черного хлеба. Самовар готов... Прикажете подавать?
– Подавайте... да надо же подождать немножко Василия Иваныча, если он не вернулся.
Проходя коридорчиком мимо комнаты, где стоял буфетный шкап, Серафима увидала Чурилина. Карлик чистил ножи, поплевывая на них.
Это ее остановило.
– Чурилин!
– сердито окликнула она его.
Он поклонился ей низким поклоном своей огромной головы.
– Что это за гадость! Как ты чистишь ножи?.. Плюешь на них.
Она говорила ему "ты" нарочно, хотя и знала, что он взрослый.
Чурилин зарделся и стал учащенно мигать желтыми ресницами.
– Я, Серафима Ефимовна, завсегда...
– Чтобы этого не было!
В дверях она обернулась.
– Василий Иваныч у себя?
– Они еще не приходили.
– В лесу гуляют?
– Не могу знать.
Карлик сжал губы и забегал глазами. Он зачуял, что барыня выспрашивает у него про барина, стало быть, насчет чего-нибудь беспокоится. Если бы он и знал, то не сказал бы, когда и с кем Василий Иваныч ходил в лес. Между ним и обеими женщинами - Степанидой и барыней - шла тайная борьба. К Теркину его привязанность росла с каждым днем.
– Не могу знать!
– не воздержалась Серафима и передразнила его.
Карлик, с пылающими щеками, начал тереть суконкой ножик и, только что Серафима скрылась, плюнул опять на лезвие.
В окно гостиной Серафима увидала белый чепец и пелеринку Калерии. Та сидела боком у перил и читала, низко нагнув голову.
Не могла она не остановиться и не оглядеть Калерии. Ничего не было ни в ее "мундире", ни в ее позе раздражающего, но всю ее поводило от этой "хлыстовской богородицы". Не верила она ни в ее святость, ни в ее знания, ни во что! Эта "черничка" торчит тут как живой укор. С ней надо объясняться, выставлять себя чуть не мошенницей, просить отсрочить возврат денег или клянчить: не поделится ли та с нею после того, как они с матерью уже похозяйничали на ее счет.
Вчера несколько раз на губах ее застывало начало разговора о деньгах, и так ничего и не вышло до возвращения Теркина из посада. Самая лучшая минута - теперь, но Василий Иваныч может прийти с прогулки... А при нем она ни под каким видом не станет продолжать такой разговор.
И где он застрял? Пожалуй, ходили вместе утром рано, пока она, "как простофиля", спала у себя.
Кровь заиграла на загорелых щеках Серафимы.
"Неужели он обманул ее и уже винился перед этой фальшивой девулей?"
– Давайте самовар!
– крикнула она так, что Степанида услыхала и пошла прямо на террасу.
– А! Сима! С добрым утром!
Калерия встала и подошла поцеловать ее.
Привета "с добрым утром" она тоже не любила, находила его книжным, приторным.
– Спасибо! Извини. Я заспалась. Чай сейчас будем пить... Васи ждать не станем. Где-то он запропастился.
Калерия взглянула из-под тугого навеса своего белого чепца и спросила:
– Еще не вернулся Василий Иваныч из лесу?
– А ты его не видала?
Вопрос свой Серафима выговорила со страхом, как бы голос ее не выдал.
– Да мы утром походили вот тут. Я травок пособирала. Василий Иваныч в ту сторону пошел... Так это давно было... в начале восьмого...
Глаза Калерии спокойно глядели на нее своими светлыми зрачками, и рот тихо улыбался.
Она не сочла нужным скрыть, что они виделись. Можно его только запутать, если он сам на это намекнет при Серафиме. О том, как он перед ней повинился, она не скажет, раз она дала ему слово, да и без всякого обещания не сделала бы этого. У него душа отличная, только соблазнов в его жизни много. Будет Серафима первая допрашивать ее об этом - она сумеет отклонить необходимость выдавать Василия Иваныча.