Чтение онлайн

– Что же это такое?

– Жаба, что ли. Уж не знаю, сударыня. Нам отлучаться не сподручно, да мы и Я не сподручно, да мы и деревенских- то мало видим. Тоже... народ лядащий!..

– Послушайте, - Калерия заговорила быстро, и голос сразу стал выше, - покажите мне, которая изба Вонифатьева.

– Вон самая угловая, коло колодца, супротив той бани... где тропка-то идет.

– Хорошо!.. Благодарю!.. Василий Иваныч, я пойду... Подождите меня.

– Почему же я не могу?

– Нет, это меня только свяжет. И, как знать, может, болезнь...

– Заразная?

Теркин усмехнулся.

– И очень.

– Так почему же мне-то больше труса праздновать, чем вам?

– Это мое коренное дело, а вам из-за чего же рисковать?

– Нет, позвольте!..

Ему захотелось непременно проводить ее, помочь, быть на что-нибудь годным.

– Прошу вас, Василий Иваныч. Этим шутить нечего. Вы - не один...

И ее глаза досказали: подумайте о той, кто вами

только и дышит.

Он послушался.

– Милая, - обратилась Калерия к женщине, - пока я обойду больных, могут вот они погулять у вас

в саду?

– Что же, пущай!.. Это можно.

– Я вас здесь и найду, в саду. Родной! уж вы не

сердитесь!..

И легкой поступью она удалилась, ускоряя шаг. Из

ворот она взяла немного вправо и через три минуты

уже поднялась к колодцу, где стоял двор Вонифатьевых. Теркин не отрывал от нее глаз.

"А вдруг как это эпидемия?" - спросил он и почувствовал такое стеснение в груди, такой страх за нее, что хоть бежать вдогонку.

– Проводить, что ли, вас, барин, в сад?
– спросила женщина.

– Спасибо! Не надо!

Он дал ей двугривенный и пошел, оглядываясь на

порядок, к воротцам старого помещичьего сада по

утоптанной дорожке, пересекавшей луговину двора,

вплоть до площадки перед балконами.

Стеснение в груди не проходило. Стыдно ему стало и за себя: точно он барич какой, презренный трус и неженка, неспособный войти ни в какую крестьянскую беду. Неужели в нем не ослабло ненавистничество против мужиков, чувство мести за отца и за себя? Мри они или их ребятишки - он пальцем не поведет.

Нет, он не так бездушен. Калерия не позволила ему пойти с нею. Он сейчас же побежал бы туда, в избу Вонифатьевых, с радостью стал бы все делать, что нужно, даже обмывать грязных детей, прикладывать им припарки, давать лекарство. Не хотел он допытываться у себя самого, что его сильнее тянет туда: она, желание показать ей свое мужество или жалость к мужицким ребятишкам.

Голова у него кружилась. В аллее, запущенной и тенистой, из кленов пополам с липами и березами, он присел на деревянную скамью, в самом конце, сиял шляпу и отер влажный лоб.

Страх за Калерию немного стих. Ведь она привыкла ко всему этому. За сколькими тяжелыми больными ходила там, в Петербурге. И тиф и заразные воспаления... мало ли что!.. Да и знает она, какие предосторожности принимать. Наверно, и в ящике у нее есть езифекция.

Он мысленно употребил это модное слово и значительно успокоился. Под двумя липами, в прохладной тени, ему стало хорошо. Прямо перед его глазами шла аллея, а налево за деревьями начинался фруктовый сад, тоже запущенный, когда-то переполненный перекрестными дорожками вишен, яблонь и груш, а в незанятых площадках - грядами малины, крыжовника, смородины, клубники.

Его хозяйственное чувство проснулось. Всякие такие картины заброшенных поместий приводили его в особого рода волнение. Сейчас забирала его жалость. К помещикам-крепостникам он из детства не вынес злобной памяти. В селе Кладенце "госпда" не живали, народ был оброчный; кроме рекрутчины, почти ни на чем и не сказывался произвол вотчинной власти; всем орудовал мир; да и родился он, когда все село перешло уже в временнообязанное состояние. Не жалел он дворян за их теперешнюю оскуделость, а жалел о прежнем приволье и порядке заглохлых барских хозяйств. К "купчишкам" - хищникам, разоряющим все эти старые родовые гнезда, - он еще менее благоволил. Даже и тех, кто умно и честно обращался с землей и лесом, он не считал законными обладателями больших угодий. Нужды нет, что он сам значился долго купцом и теперь имеет звание личного почетного гражданина: "купчиной" он себя не считал, а признавал себя практиком из крестьян, "с идеями".

Фруктовый сад потянул его по боковой, совсем заросшей дорожке вниз, к самому концу, к покосившемуся плетню на полгоре, круто спускавшейся к реке. Оттуда через калитку он прошел в цветник, против террасы. И цветника в его теперешнем виде ему сделалось жаль. Долгие годы никто им не занимался. Кое-какие загрубелые стволы георгин торчали на средней клумбе. От качель удержались облупленные, когда-то розовые, столбы. На террасе одиноко стояли два-три соломенных стула.

Дальше когда-то отгорожено было несколько десятин под второй фруктовый сад, с теплицами, оранжереями, грунтовым сараем. Все это давно рухнуло и разнесено; только большие ямы и рвы показывали места барских заведений.

Теркин должен был вскарабкаться на вал, шедший вдоль двора, чтобы попасть к наружной террасе дома. Опять беспокойство за Калерию заползло в него, и он, чтобы отогнать от себя тревогу, закурил, сел на одном из выступов фальшивого крыльца, поглядывая в сторону ворот и темнеющих вдали изб деревенского порядка.

Белый головной убор мелькнул на солнце. Теркин поднялся и быстро пошел к воротам. Он узнал Калерию.

Она тоже спешила к дому, но его еще не приметила из-за частокола.

– Ну, что?
– запыхавшись спросил он по ту сторону ворот.

– Не хорошо, Василий Иваныч.

– Эпидемия?

Глаза ее тревожно мигали, дыхание было от ходьбы прерывисто, щеки заметно побледнели.

– Жаба... и сильно забирает.

– Дифтерит?

Слово вылетело у него порывисто. Она еще усиленнее замигала. Видно было, что она не хочет ни лгать, ни смущать его.

– Один мальчик до завтра не доживет, - выговорила она строго, и голос ее зазвучал низко, детские ноты исчезли. Блеснула слезинка.

– Значит, дифтерит?

– Я только у этих Вонифатьевых побывала. Там еще девочка... вся в жару. Горло захвачено, ноги разбиты. А мне сказывали, что еще в трех дворах...

– Но разве вы справитесь? Ведь надо же дать знать по начальству.

– Я и не ожидала такой неурядицы. Как заброшен у нас народ! Сотского нет - уехал далеко, на всю неделю; десятского - и того не добилась. Одни говорят - пьян, другие - поехал в посад, сено повез на завтрашний базар. Урядник стоит за двадцать три версты. Послать некого... да он и не приедет: у них теперь идет выколачивание недоимок.