Чтение онлайн

Петр Вайль.Я думаю, тут очень простой ответ. Простите, я все время ссылаюсь на Бродского, ну что делать, он гений. В каком-то году, 1995-м, что ли, я ему рассказал про какое-то действие тогдашнего правительства, похожее на советское, а он произнес замечательную фразу: «А, ну да. Им это проще. Это же надо не напрячься, а расслабиться». Понимаете, да? Так вот, этим ребятам, Михалкову, Церетели, им проще уложиться в привычную матрицу. И эта матрица – не советская. К сожалению, она гораздо глубже. К сожалению, она тысячелетней давности.

Только в 1860-е годы Писание было переведено на русский язык, значит, большую часть исторического времени наши соотечественники читали Библию на иностранном языке. Понимаете? То есть никакого критического осмысления не было. Никакого богословия критического не было. Обсуждения текста не было. Все, что было зафиксировано печатно, принималось как данность. Поэтому этим ребятам, кого вы процитировали, проще расслабиться, хотя это, конечно, поразительно, вы абсолютно правы… Церетели-то ладно, хрен с ним. А вот Михалков, скажем! Ну, вообразить себе, что Скорсезе снимает фильмы о Джордже Буше! Можете себе представить? Уму непостижимо. Или Клод Шаброль снимает фильм о Саркози! Невозможно. А ведь Михалков из этой мировой команды, из этого ряда. Он же действительно выдающийся режиссер. Человек, снявший как минимум два с половиной удивительных, сказочных фильма: «Неоконченная пьеса для механического пианино», «Пять вечеров». (Голос из зала. А «Урга»?) Кому что нравится, но эти-то точно шедевры! Ну, как такое может быть? А все потому, что ему удобнее лечь в эту матрицу. Понимаете? Не надо напрягаться. Можно расслабиться.

Снова Александр Панченко, от всей души. Но ведь это разрушает художника?

Петр Вайль.Подождите, дорогой, как вас зовут? Саша, так он уже разрушен. Уже нет никакого Михалкова. Вот оно в чем дело-то. Нет никакого художника Михалкова. Все. Кирдык.

Ведущий/Александр Архангельский.Можно я использую свою возможность и тоже задам вам вопрос, Петр? Попутно должен уточнить, что Писание по-русски, если говорить о Евангелии, было издано в 1821 году – массовым тиражом. Перевод был выполнен под руководством будущего митрополита Филарета (Дроздова). Другое дело, что Пятикнижие Моисеево было сожжено по требованию министра народного просвещения Шишкова – как раз того самого, на которого вы ссылались, и действительно Ветхий Завет по-русски вышел только в конце 1850-х. Впрочем, славянскую Библию с XVIII века издавали и переиздавали, а образованное сословие церковно-славянским до поры до времени владело – по крайней мере, вплоть до поколения Державина. Но вот что я хочу спросить. Поскольку уж речь зашла о культурной матрице.

За последний год я трижды слышал высказывание о русской культурной матрице, которая оказывает незыблемое воздействие на русскую политическую систему и будет оказывать воздействие на русскую историю. Сначала публичную лекцию прочитал Владислав Сурков, который рассказывал о том, что русская политическая матрица предполагает единоличную верховную власть при несколько ослабленной роли общества, и нравится это или не нравится, но тут ничего не изменить – матрица такова. Недели две назад Джордж Буш сказал о том, что он не представляет себе возможность перемены в русском ДНК, не понимает, как привить русскому ДНК идею свободы. И Путин с удовольствием сослался тут же на эту мысль Буша. Тут совпадают Сурков, Путин и Буш. Это очень интересная позиция. Считаете ли вы, что матрица эта есть? Если она есть – что она неизменна? Или, если она есть и может меняться, то каким образом и кто способен на нее воздействовать?

Петр Вайль.Нет, ну она, конечно, может меняться, потому что есть все-таки у нас, слава Тебе, Господи, примеры: Чаадаев – не попадающий в матрицу, Пушкин – не попадающий. Вернее, иногда попадающий, иногда нет. На то он и художник. Константин Леонтьев, Василий Розанов. Есть люди, которые не попадают в эту матрицу. Но это ориентиры той самой интеллигенции, которой 5–7 %. Не знаю, нужно ли больше? Но они есть. А вот остальное все матрично, и вы это видите по результатам экзит-полов и других всяких полов. И вы знаете, что это так, оно неизменно. Пока неизменно.

Голос из зала. Вера Анисимова, студентка МГИМО. Тенденция к упрощению языка и безграмотности – этим грешат только российские СМИ или это общемировая тенденция? И как обстоят дела с телевидением, например, в странах бывшего Советского Союза? Что там происходит?

Петр Вайль.Я немножко знаю Украину. Там дело обстоит гораздо лучше, чем в России. Просто потому, что там свобода. Действительно, там нет этой нивелировки всех центральных каналов, которые на российском телевидении вещают одним и тем же языком на одну и ту же тему. Я только что был на Украине. И смотрел, и читал, и, конечно, зависть острая.

Что касается вообще упрощения. Да, конечно, это во всем мире существует. Но это опять-таки нормально. Мне-то кажется, что горевать по этому поводу нельзя и бессмысленно. Как Георгий Иванов говорил: «И бессмыслица и грех». Ну, глупо сетовать на то, что из водопроводного крана вода течет, а не бордо. Или что окна застекляют стеклом, а не бриллиантами. Так же и тут. И то, что массы читать должны Донцову, а не Джойса, правильно. Потому что можете себе представить страну, в которой все читают Джойса? Ну, атас, бежать из этой страны, потому что там резать начнут уже через день. То, что люди так говорят, – это нормально. Но только вот эти самые 5–7 %, они обязательно должны быть. И они должны определять способ языкового существования, способ мышления, а остальные – ради Бога.

Голос из зала. Сергей Зыков. Вы рассказали о тенденциях в профессиональной журналистике. Я бы хотел обратиться к вопросу народной журналистики, в частности, блогосферы. Люди, которые ведут блоги, собственные дневники. У кого учится эта журналистика, какие тенденции она перенимает? Ведь люди, которые интегрированы в интернет, они, на мой взгляд, меньше смотрят телевизор, и значит, меньше учатся плохому. И никто их не ограничивает в свободе мысли и письма.

Петр Вайль.Вы абсолютно правы. Вообще, низкий поклон, в пол, интернету за то, что он вернул людей к писанию. Ведь это же нужно осознать: телефонная эпоха разучила людей писать. А электронная почта заново научила. Мы можем как угодно ругать этот тип письма, но то, что люди начали опять писать, – несомненное благо. Люди стали тюкать по клавишам и вспоминать, что фразы состоят из слов, а слова из букв.

Голос из зала. Екатерина Ковалева. Язык – огромная сила народа. Может ли власть как-то использовать эту силу в своих целях?

Петр Вайль(отвечает несколько разочарованно, но последовательно продолжает гнуть свою линию). Мы ведь уже говорили об этом. Нет. Конечно, нет. Потому что язык сильнее, умнее и больше не только любого из его носителей, но и всех носителей вместе взятых. Это стихия. Это цунами. И управлять им даже в самые кромешные годы не удавалось. При Сталине появлялась такая хреновина, как Андрей Платонов. Язык, сопоставимый по мощи с тем явлением, которое он отражал. Революция октябрьская – грандиозное явление, самое грандиозное, какое только было в ХХ веке, и единственный языковой аналог ему – Андрей Платонов. А им нельзя было управлять.

Голос из зала. А почему именно английский играет в современном мире такую роль?

Петр Вайль. В каждую эпоху было свое лингвофранко. Когда-то латынь, потом на стыке XVIII–XIX веков французский, а теперь английский. И я думаю, что это совершенно закономерно. Во-первых, английский язык богатый. Он гораздо богаче русского. Давайте так уж, по-честному, скажем. Лексический запас английского примерно в два раза больше русского. Кроме того, у английского есть такая особенность: у него любое существительное является глаголом. И это, конечно, удобство общения невероятное; такая гибкость! И кроме того, как я сказал, английский – очень логичный язык. Так и получилось, что английский стал лингво-франко современного мира. Тут ничего не поделаешь.