Чтение онлайн

— Скажите, а наказания уголовные там как?

— В некоторых кантонах есть даже смертная казнь. В Женеве фактически смертной казни не существует с 48–го года, а с 71–го года она отменена законодательным путем. С 71–го года все монархические кантоны должны были стать республиканскими.

— А тюрьмы?

— Там мало арестантов. В Женеве часто совсем не бывает. Если на тюрьме повешен флаг, значит там никого нет. И это часто бывает.

— Это очень хорошо, — сказал Л. Н.

— У нас в Кочетах, — сказала Татьяна Львовна, — учитель устраивает чтения и читал мужикам про Швейцарию. Один мужик слушал и сказал: «Что ж удивляться, что хорошо живут, там господ нет».

— Это верно.

— Всякий швейцарец, — продолжал Ге, — если соберет 50 ООО голосов в какой угодно срок времени, имеет право послать свое предложение в федерацию; и они обязаны разослать это предложение на дом всем избирателям и в трехмесячный срок назначить рассмотрение этого предложения. Он может предложить все, до отмены конституции.

— Свобода от цензуры там есть, но за ругательство против католичества судить все-таки будут? — спросил Л. Н.

— Да, был такой случай: один пришел, стал ругать католиков, и его осудили.

Булгаков спросил Ге, правда ли, что он французский подданный.

— Да, я французский подданный.

— Отчего вы французский подданный? — спросил Л. Н.

— Так мне удобнее, легче, я чувствую себя свободнее. Это трудно устроить: там боятся желающих натурализоваться, думают, что это революционеры, бегущие от административных взысканий. У меня были друзья — Salomon, Boyer — они помогли мне это устроить.

— А как они этой свободой печати пользуются, умеренно? — спросил Л. Н.

— При мне был единственный процесс в прошлом году — судили за рассылку безнравственных брошюр. Там такой закон: если вы рассылаете безнравственные произведения несовершеннолетним без их просьбы, вы подвергаетесь известному наказанию, если по их просьбе, то меньшему. Если вы послали взрослому, то вас судят только если он пожелает жаловаться, и тогда налагается штраф, а иначе вы не подвергаетесь никакому наказанию. Часто там рассылаются безнравственные брошюры под видом научных; очень распространены там неомальтузианские брошюры.

— Это об ограничении деторождения?

— Да… Там невероятное количество старых дев. При мне приезжал вербовщик женщин от мормонов. Я удивился, зачем он приехал именно в Швейцарию. Мне сказали: «Как же, у нас 90 ООО старых дев».

— Жалко, — сказал Л.H., — Саша не записала всех ваших рассказов (Александра Львовна владеет стенографией). Она записывала за Короленко, это выходит очень живо… А в литературе у них нет ничего блестящего?

— Швейцария — страна мужиков; там ни искусством, ни литературой не интересуются, и вообще не мечтают. Они живут. Еще вот что я скажу: не столько они бесталанны, сколько ушло из Швейцарии талантливых людей…

— Кроме Руссо, никого нет. Из старых по крайней мере я не знаю никого, — сказал Л. Н.

— И художников нет. Единственный этот знаменитый, как его? Он еще «Остров мертвых» написал.

Я напомнил имя Бёклина.

— Да, это очень интересно, — сказал Л. Н. Это страна, наиболее приближающаяся к анархическому устройству. Швейцария показывает, что нет никакой необходимости в этой государственной организации.

Л. Н. не знал, что я записываю этот разговор. Ге пошел укладывать свои вещи, так как едет в Петербург, а я простился и уехал.

13 августа. Всю ночь, весь день и весь вечер лил проливной дождь. Днем приезжал из Ясной к Чертковым Душан Петрович — привез Булгакова. Они сказали, проезжая мимо нас, что Л. Н. уезжает завтра.

Вечером была гроза и ливень, но я все-таки решил ехать ночевать в Ясной и проводить их до Щекина.

Пришел Сергеенко. Оказывается, Л. Н. едет только послезавтра; Булгаков обмолвился, сказав нам «завтра». Сергеенко принес письмо Владимира Григорьевича к Л. Н.

Душан Петрович сказал, что Л. Н. хочет завтра приехать к Владимиру Григорьевичу проститься. Владимир Григорьевич пишет ему, чтобы он не делал этого, так как теперь очень важно, чтобы он уехал, и поэтому не нужно делать ничего, могущего сильнее возбудить Софью Андреевну и послужить препятствием к отъезду.

Узнав, что они едут не завтра, я сказал Сергеенко, что не поеду в Ясную, а пошлю письмо завтра утром на имя Александры Львовны. Но когда он ушел, я, воспользовавшись временным перерывом дождя, все-таки верхом отправился в Ясную. С полдороги дождь снова припустил. В Ясной думали, что я, испугавшись дождя, не приеду.

Когда я приехал, Л.H., Софья Андреевна, Татьяна Львовна и Буланже играли в винт. В Ясной была также Мария Александровна. Я присел посмотреть, как они играли. Софья Андреевна напомнила, что я обещал вчера поиграть нынче на фортепиано. Я сказал, что побольше поиграю лучше завтра, а немного готов сыграть и сегодня.

Они кончили роббер. Я пока пошел к Александре Львовне, взял у нее письмо Хирьякова к Л.H., написанное им перед выходом из тюрьмы. Л. Н. говорил мне, что оно очень интересно, и советовал прочесть.

Я вернулся в залу. Л. Н. захотел сыграть еще с Александрой Львовной, Варварой Михайловной и мною. Мы сыграли несколько игр «с пересадкой». Софья Андреевна подсела к нам и сказала о своей игре:

— Вот все говорят, что я не умею играть, а я обыграла всех.

Л. Н. сказал ей:

— Ты, Соня, совсем не умеешь играть. Я уж на что плохо играю, и то вижу, что ты совсем не имеешь понятия об игре. Если ты будешь играть — научишься. А теперь ты совсем не умеешь.

Софья Андреевна стала спорить и доказывать, что она играет совсем не плохо. Л. Н. не выдержал и сказал:

— Это-то и доказывает, что ты совсем не понимаешь игры, что ты даже не замечаешь, как плохо играешь.

После карт Л. Н. пошел к себе. Я пошел за ним и сказал ему, что у меня есть для него письмо от Владимира Григорьевича. Только что я передал ему письмо, и он успел положить его в карман, пришла Софья Андреевна. Я вышел. Л. Н. вслед за мною пошел тоже в залу. Я сказал Л. Н. о сильном впечатлении от письма Хирьякова.

— Да, это очень сильно. Гораздо сильнее, чем какой- нибудь рассказ Андреева «О семи повешенных». Здесь действительно пережитое, и оттого это так сильно действует. А там чувствуешь, что это придумано.