Чтение онлайн

— А то, пожалуй, он рассердится, — сказала она, говоря о Л. Н.

Варваре Михайловне она передавала что-то вроде того, что она может допустить, чтобы Л. Н. ездил в Телятенки к Владимиру Григорьевичу, но если Владимир Григорьевич приедет к нему в Ясную Поляну, то она разведется со Л. Н. и уедет из дома.

Что касается перемены настроения у Л.H., то, как пишет Александра Львовна, на него, видимо, повлияли присланные Гольденвейзером выписки из дневника Варвары Михайловны, описывавшей одну из своих откровенных бесед с Софьей Андреевной.

Передавала Софья Андреевна, что М. С. Сухотин назвал ее взбалмошной.

— Какая же я взбалмошная?! — удивлялась она».

Из письма В. Г. Черткова к Л. Н. от 14 сентября.

«…Я часто думаю, как удивительно сбылось одно ваше страстное желание, которое вам было невозможно в себе побороть, но сбылось незаметно для вас и в совершенно непредвиденной форме. Вы столько лет всем существом вашим желали иметь возможность засвидетельствовать своими поступками, своей жизнью то, во что вы верите и что так горячо словесно исповедуете. И вам казалось, что единственная оставшаяся для вас форма такого засвидетельствования вашей веры — это тюрьма и вообще преследования и страдания со стороны обличаемой вами «власти мира сего». Ради этого вы даже иногда подвергались искушению нарочно особенно резко обличать, чтобы невозможно стало вас оставлять на воле. Но эта дверь для вас так и осталась закрытой. А между тем, незаметно для самих себя вы оказались в другом, совершенно неожиданном для вас положении, в котором вы имеете возможность свидетельствовать гораздо ярче и глубже, чем если бы были посажены в тюрьму. Для того, чтобы вызвать проявление того поведения и отношения к человеку брату, которые вытекают из исповедуемого вами жизнепонимания, — и притом в обстоятельствах таких, труднее которых ничего не может быть, — ничего нельзя было придумать лучше, целесообразнее, чем именно то семейное положение, в котором вы сейчас находитесь. Крееты, костры, казни, внешние мучения — все это было, и в этой области ничего нового быть не может… К тому же все это происходит на подмостках, на виду у всех, при умиленном преклонении друзей и единомышленников. А ваша задача задана вам в обстановке, не только не торжественной и прославляемой, а, напротив, в обстановке, которую большинство людей считают позорной для вас, вашей ошибкой, несостоятельностью. И как над Христом глумились, дразня его словами: «Слезай с креста, если ты действительно сын Божий», — так глумятся и над вами теперь, приписывая вашей вине то положение, в котором вы находитесь. Но положение ваше еще совсем особенно трудное и «засвидетельствование» ваше имеет совсем особенное значение еще и с другой стороны. Страдать и умирать просто за верность своей вере — одно дело. Это просто и ясно. Но страдать и умирать за свою веру и одновременно с этим вдобавок не знать вперед в точности, что делать, как себя вести, а все время вырабатывать, сверх всего остального, на деле правильное отношение между любовью к Богу и любовью к ближнему, т. е., проявляя любовь к ближнему, вместе с тем не нарушать любви к Богу, т. е. по слабости или ради собственного внутреннего удовлетворения не давать себя вовлекать в то, во что не следует, — это совсем другое дело, гораздо более трудное. И вот это-то дело вам и задано. И помогай вам Бог продолжать его осуществлять все лучше и лучше. А то, что вы уже сделали в этом направлении, послужило нам всем, понимающим вас друзьям вашим, уроком и подтверждением вашего жизнепонимания — такими, каких ни при каких других обстоятельствах вы нам дать не могли бы».

Письмо Л. Н. к В. Г. Черткову от 16сентября.

«Пишу вам, милый друг, чтоб сказать, что я все по — прежнему в среднем и телесно, и духовно состоянии. Стараюсь смотреть на мои тяжелые, скорее трудные отношения к Софье Андреевне, как на испытание нужное мне, и которое от меня зависит обратить себе в благо, но редко достигаю этого. Одно скажу, что в последнее время «не мозгами, а боками», как говорят крестьяне, дошел до того, что ясно понял границу между противлением — деланием зла за зло, и противлением неуступания в той своей деятельности, которую признаешь своим долгом перед своей совестью и Богом. Буду пытаться.

Я хорошо отдохнул эти четыре дня и обдумал свой образ действий при возвращении, которое уж не хочу и не могу более откладывать. Должно быть приедем около двадцатого, скорее после, чем прежде.

Я ничего путного здесь не делал. Вчера и нынче был занят письмом к Гроту, брату философа, для помещения в его сборнике о Ник. Гроте. Письмо неважное, о различии религиозного и так называемого философского понимания жизни. У Грота никакого не было этого религиозного понимания.

Уж я давно вам все пишу, что мне хочется писать, и я все ничего не пишу, что лучше уж не писать этого и примириться с этим бездействием. Но не могу, все-таки хочется.

Мне тоже очень хочется видеться с вами и я, хотя и не знаю как, но думаю устроить это, когда приеду. И, разумеется, объявив об этом тем, кому это неприятно.

Здесь мне очень хорошо, но все-таки надо ехать, и Саше хочется. Она все, несмотря на свою толщину, нездорова…

Ну, прощайте пока, целую вас, Галю, Димочку и всех друзей. Л. T.».

Письмо Л. Н к В. Г. Черткову от 17 сентября.

«Получил нынче утром ваши письма, милый друг, и пробежал их перед прогулкой, теперь же вечером перечел все, кроме вашего, и берусь за ваше и, перечитывая, хочу тут же по пунктам отвечать:

(Первые четыре пункта — деловые поручения по поводу английских писем и пр.)

5) То, что вы пишете о том образе действий, которого я должен держаться в отношениях с Софьей Андреевной, совершенно сходится с тем, к чему я сам пришел, как вы это увидите из вчера написанного мною вам письма, и с тем, что мне говорят все близкие люди, любящие меня. Но до всего надо дойти самому, я дошел в сознании, но как-то удастся исполнить. Хотя и не люблю загадывать, но думаю 22–го приехать в Ясную.

То же, 6–е, что вы пишете в конце письма о той задаче, которая мне задана, показывает то, что вы меня любите истинной любовью, переносясь в мое положение, и слишком любите, приписывая мне то, от чего я еще очень далек. Но я благодарен, потому что такая дружба, как ваша, — такая хорошая, чистая радость.

До отъезда еще четыре дня, может быть, получу еще от вас весточку. Прощайте, до свидания. Л. Т.».

Из письма Александры Львовны к Б. от 17 сентября.

«О нас что же вам сообщить? Живем тихо, мирно, а как подумаешь о том, что ожидает нас, и сердце защемит. Но теперь за это время есть перемена, и перемена, по — моему, очень важная в самом Л. Н. Он почувствовал и сам и отчасти под влиянием писем добрых друзей, что нельзя дальше в ущерб своей совести и делу подставлять спину и этим самым, как ни странно это сказать, не умиротворять и вызывать любовные чувства, как бы это и должно бы быть, а, наоборот, разжигать, усиливать ненависть и злые дела.

И пока Л. Н. стоит твердо на намерении не уступать и вести свою линию, дай Бог ему силы так продолжать. Это единственное средство установления возможной жизни между Л. Н. и Софьей Андреевной.

Вчера Л. Н. писал не совсем верно Черткову о том, что мне хочется домой. Мне хочется, чтобы Л. Н. не уступал Софье Андреевне, а делал по — своему и как лучше. Перед отъездом Софьи Андреевны Л. Н. сказал ей: — Когда ты хочешь, чтобы я приехал? — Она сказала: — Завтра. — Нет, это невозможно. — Ну, к 17–му. — И это рано. — Ну, так как хочешь. — И Л. Н. сказал: — Я приеду к 23–му (дню свадьбы Л. Н. и Софьи Андреевны.) Так если мы не выедем 23–го, будет скандал, пойдут истерики и всякая штука, и Л. Н. может не выдержать. Понимаете, ему лучше сделать самому, чем быть вызванным по ее воле…»

Письмо Софьи Андреевны к В. Г. Черткову.

11—18 сентября 1910, Кочеты — Ясная Поляна.

«Владимир Григорьевич,

Перемена, происшедшая во мне к вам, произошла хотя и из старых источников, но теперь действительно с пребывания Л. Н. у вас. Причина первая та, что вы повлияли и удержали Л. Н. для цыгана — скрипача, когда я, заболев, умоляла его приехать, а он с вами вместе телеграфировал, что удобнее приехать позднее. В слове удобнее я поняла ваш стиль и ваше влияние, так как Л. Н. потом говорил: «я чувствовал, что надо было ехать утром». На мои упреки он уверял меня, что он чувствует ко мне все самое доброе и любовное и покажет мне в дневнике, как он хорошо обо мне писал. Он сделал движение, чтобы достать дневники, их не нашел и смутился, вероятно, забыв о их похищении. Тогда он повел меня к Саше спросить ее, не знает ли она, где они? И Саша солгала, и Л. Н. должен был признаться, что они у вас. Вы видели, как меня огорчило и смутило это обстоятельство. Я не могу отделить от себя мужа, с которым прожила почти полвека. Его дневники — это святая святых его жизни, следовательно, и моей с ним, это отражение его души, которую я привыкла чувствовать и любить, и они не должны быть в руках постороннего человека. А между тем тайно от меня они были увезены присланными вами людьми и находились у вас в деревянном помещении с риском пожара или обыска и так долго, что можно бы их десять раз переписать, а не только производить разные работы. Когда я в добром и горячем письме просила вас их возвратить, вы резко отказали и выставили неблагородные мотивы, что я боюсь, что посредством дневников вы будете меня и детей моих обличать, и злобно прибавили, что «если б я хотел, то давно имел возможность напакостить вам и вашим детям, и если я этого не сделал, то только из любви ко Л. Н».

Понять эти слова превратно, как вы пишете, — невозможно, все ясно, — и не так уж я глупа! Все прежние дневники у меня в музее, естественно было мне желать взять и последние. Но вы зло и упорно отказывали, а Л. Н. своей слабой волей подчинялся вам, и наконец вы сказали, что от такой жены вы или убежали бы в Америку, или застрелились. Потом, сходя с лестницы, вы сказали во всеуслышание сыну моему Льву: «Не понимаю такой женщины, которая всю жизнь занимается убийством своего мужа!»

Зачем же вам теперь искать общения с убийцей? Вы вступили со мной в борьбу за дневники и увидали, что борьба неравная и озлились на меня. Тогда я совершенно искренно поставила вопрос так: или моя жизнь, или дневники будут отданы мне. Л. Н. понял, что я несомненно исполню свою угрозу, и обещал отдать мне дневники, но испугался вас и отдал их не мне, а положил в банк. Если вы хотите быть добросовестны, вы должны были слышать, как он мне сказал после вашей расписки о возвращении дневников, на мою просьбу написать мне свое обещание отдать дневники: «Какие расписки жене, обещал и отдам». И не отдал, а дал Тане положить их в банк.

Две недели борьбы за дневники усилили мое нервное тяжелое состояние. Если бы вы не уперлись с самого начала так злобно, ничего тяжелого не произошло бы, и все было бы по — старому. (Вот и непротивление ваше все сразу рушилось!)

Отдали бы хотя Л. Н. сразу дневники, брали бы по одной тетради для работ и по мере окончания возвращали бы, и я успокоилась бы.

Странные и весьма неблагородные ваши предположения, что какие-то мифические лица имели на меня вредное влияние по отношению к вам. Правда, я редко встречала кого- либо, кто помимо корысти любил бы вас. Но я уже стара и у меня слишком независимый характер, чтоб я подчинялась мнению и влиянию людей. Слово наговоры напоминает сплетни дворовых людей и прислуги. В своем письме вы обходите все главные вопросы, которые я ставлю ясно и правдиво, и вы все говорите о недоразумениях. Это прием фарисейский. Недоразумения надо честно выяснять. Вы пишете, что готовы это всегда делать. Но вспомните, например, сколько раз я просила вас сказать мне, как вы распорядились с бумагами и рукописями Л. Н. после вашей смерти, и вы всегда злобно мне в этом отказывали. Вы правды и ясности не любите. А разве не естественно знать это жене — не для корысти, как вы это часто подозревали, что меня крайне возмущало, так как вы меня, конечно, и переживете, — а просто из любви к мужу, умственной жизнью и сочинениями которого я привыкла интересоваться.