Чтение онлайн

На днях я получил от Л. Н. письмо, в котором он написал, что мой рассказ не понравился ему. Он почему-то думал, что я этим буду очень огорчен и, поздоровавшись со мною, сейчас же спросил, получил ли я его письмо и не очень ли огорчился. Я ему сказал, что нисколько, так как не придаю этому рассказу никакого значения.

— Ну вот и хорошо, — сказал Л.H., — а то я боялся.

До часу Л. Н. работал, не выходя из своей комнаты. За завтраком он сказал:

— Я для Димы (Владимир Владимирович Чертков, сын В. Г. Черткова) пишу комедию; чтобы избежать повторений, я взял перечитать «Плоды просвещения». Я совсем их забыл. И, признаюсь, прочел с удовольствием. Я так смеялся! Очень понравилось мне, когда все уже разъяснилось, — «Ну, а повышение температуры? а вибрация Гросмана…» Нехорошо только там в конце: Таня — французская гризетка, и еще нехорош иронический тон по отношению ко всем, особенно к мужикам.

После обеда, когда подали пастилу, Л. Н. рассмеялся и сказал:

— Для прочистки!

Он вообще часто вспоминал отдельные выражения из «Плодов просвещения» и смеялся. Было трогательно видеть, как он искренне смеялся, как будто совершенно забывая, что это его сочинение.

В Ясной нынче был И. И. Горбунов. После завтрака он сидел со Л. Н. в кабинете. Немного спустя я зашел туда. Разговор шел о том, что следует составить народный энциклопедический словарь. У Л. Н. была даже по этому поводу с кем-то, если не ошибаюсь, из Харькова переписка. Л. Н. серьезно заинтересован этой мыслью, считая такой словарь весьма нужным и полезным народу. Он говорит, что и сам охотно написал бы некоторые статьи для словаря.

Л. Н. сказал по поводу письма какого-то Соколова, просящего прислать ему список книг:

— Он как-то разделяет людей на волков и овец. Разумеется, он меня поучает. Я хотел даже ответить ему и написать: лекцию вашу прочел внимательно.

Л.H., говоря о получаемых им письмах, сказал:

— Особенно часто я получаю письма от молодых людей, мало знающих. Им приходят в голову вопросы, и они наивно думают, что они первые задают их; а это самые трудные, основные вопросы, над которыми трудились лучшие, мудрейшие люди всех времен, а я, Лев Николаевич, должен ему в двух словах дать на них ответ.

Короленко прислал ответ на письмо Л. Н. о его статье «Бытовое явление». Он пишет Л. Н. о военном судье, присудившем кого-то к смертной казни. Рассказывая о письме Короленки, Л. Н. сказал:

— Если б был молод, я бы написал хороший роман и назвал бы его «Нет в мире виноватых».

У Л. Н. слезы были на глазах, когда он говорил это.

Л. Н. сказал, что получил от Массарика (чешского писателя и политического деятеля) интересную книгу о самоубийстве, и прибавил:

— Самоубийства я не понимаю. Я интересуюсь и кажется понимаю вообще психологию людей, но самоубийства не могу и никогда не мог понять.

Иван Иванович напомнил Л. Н. об его «Исповеди», где он говорит, что сам был близок к самоубийству. Л. Н. довольно долго молчал, а потом вздохнул и тихо сказал:

— Да, правда сказано: кто соблазнит одного из малых сих, лучше бы было, если бы ему привязали мельничный жернов на шею…

Мне не совсем ясно было, почему он это сказал. Может быть, он подумал, что его близость к самоубийству, рассказанная им людям, могла кого-нибудь натолкнуть на мысль о самоубийстве.

Л. Н. собирался ехать верхом. Обычно с ним ездил Булгаков. Софья Андреевна сказала ему, что гостящий в Ясной внук Миша (сын Ильи Львовича) очень хочет поехать с ним, но Л. Н. сказал ей, что ему хочется поехать со мной. На прогулке мы говорили мало. Л. Н. расспрашивал меня о здоровье. Он находит, что у меня бывают те же болезненные ощущения, что у него.

Он опять сказал:

— Плохое состояние здоровья дурно отражается на работоспособности. Но я дорожу этим временем, потому что болит живот и хочется недобро относиться к людям — а тут-то и нужно следить за собой, чтобы не ошибиться. Но на работоспособности нездоровье отражается плохо.

Потом он прибавил:

— А я очень хотел бы написать художественное. И чувствую, что неспособность моя временная. Сейчас сил нет, но я надеюсь, это пройдет.

Александра Львовна уезжала перед обедом. Л. Н. простился с нею у себя и, говорят, плакал. Простившись с нею, он лег и при ее отъезде не был. За обедом Л. Н. крепился. Был мягок и ласков со всеми. Марья Александровна рассказывала про рудаковских (соседних) крестьян, как они возмущаются на Пуришкевича и думскую болтовню и говорят:

— На наши денежки похабством занимаются.

Л. Н. сказал:

— Вот все удивляются, что была зима, и вдруг в одну неделю тепло стало — куда зима девалась? А это еще гораздо удивительнее. Ведь десять лет назад, во всей России поискать, не нашлось бы крестьянина, который говорил бы так о Думе, понимал бы, что это «наши денежки», как эти говорят. А теперь нет ни одного, который не понимал бы этого. А они думают, что все можно вернуть назад!..

Л. Н. за обедом расспрашивал меня о новой музыке. Говорили также о современной поэзии и вообще о новой литературе. Л. Н. сказал:

— Я говорил давеча, что не понимаю самоубийства; а этого я еще больше не понимаю. Вот «Вехи» — я, убейте меня, не понимаю — что, собственно, они хотят сказать?

Л. Н. рассказывал, что получил от какого-то Петрожицкого письмо о страхе смерти. Петрожицкий спрашивает, что делать, чтобы не бояться смерти. Л. Н. хотел ему ответить, но получил известие о его внезапной смерти.

После обеда Л. Н. сыграл со мною две партии в шахматы.

Л. Н. сказал моей жене, что имеет для нее две книжки для перевода: одну английскую (не помню, какую), а другую — Массарика о самоубийстве. Он хвалил ее перевод и, шутя, сказал, что она может требовать с «Вегетарианского Обозрения» гонорар.

Л. Н. сказал мне:

— Я представляю себе иногда, будто ко мне пришел житель Марса, и я ему рассказываю про жизнь на земле — как одна десятая или меньше имеет религию, науку, искусства, а остальные 80–90 % не имеют ничего. Я думаю, он, не спрашивая меня, какие это религия, наука, искусства, скажет, что они никуда не годятся.

Л. Н. попросил меня сыграть что-нибудь. Перед игрой Л. Н. заинтересовался техническими приемами игры на фортепиано. Меня снова поразила его способность даже в вопросах, о которых он никогда, может быть, не думал и в которых он весьма мало осведомлен, сразу попасть в самую суть дела. Он высказал о невозможности, по его мнению, видоизменить звук фортепиано чем-нибудь, кроме степени силы, — как раз те суждения, которые встречаются в самых новейших специальных книжках, в роде Штейнгаузена и др.

Я не разделяю этих взглядов и спорил со Л. Н. Л. Н. сказал:

— А я всегда думал, что это только дамы говорят о «туше» играющих на фортепиано, — и, шутя, добавил: — Надо заставить себя согласиться с вами, чтобы доставить вам удовольствие, но я не понимаю этого.

После музыки Л. Н. сказал:

— Хотя житель Марса и скажет мне, что это искусство плохо, а музыки мне жаль.

— Я люблю Пушкина, Гоголя, но все-таки мне ни с одним искусством не было бы так жаль расстаться, как с музыкой. Может быть, я так уж сжился с нею, врос в это, но на меня она сильно действует.

Марья Александровна с Татьяной Львовной заговорили об Овсянниково, где Татьяна Львовна делает некоторые новые постройки. Л. Н. сказал:

— Какая-нибудь девчонка захочет, и тридцать человек строят, и дом готов.

Они продолжали говорить о том же и о каких-то покупках, которые Татьяне Львовне нужно сделать в Туле. Л. Н. сказал:

— Бросьте, все равно всей Тулы не купите, всех домов не перестроите и всех юбок не перешьете!

Я спросил Л.H., что передать В. Г. Черткову, когда увижу его.