Чтение онлайн

Л. Н. сказал еще Сергеенке:

— Передайте Черткову, что он не мог выбрать для этих вещей менее надежное место, чем Ясная.

Сергеенко спросил Л.H.:

— У нас был спор нынче: Сережа Попов говорил, что совершая поступок, никогда не надо думать о том, какое он влияние — доброе или злое окажет на людей, а только сообразоваться с своей совестью; а я с ним спорил.

Л. Н. сказал:

— У меня на это есть два соображения, а их может быть множество. Первое, что когда я обдумываю, как мне поступить, то должен быть только я и Бог, который во мне. И если я наедине с Богом решил, что я должен поступить так, то больше не должно быть других соображений. А другое — почти то же самое: никогда не думать, решая по совести как поступить, о последствиях поступка.

— А вот Попов, — вспомнил Сергеенко, — рассказывал, как его задержали, кажется, на Кавказе — он без паспорта — и как какой-то чин полиции спросил его: «Ты кто?». Он ответил: «Я сын Божий, мир — храм Божий». Полицейский возразил ему: «Это мы понимаем, но все-таки так по- человечески, как тебя зовут?» А он им опять: «Я, сын Божий, мир и т. д.» И что бы они ему ни говорили, о чем бы ни спрашивали, он им все отвечал это одно, доведя их до раздражения. Разве не лучше было бы сказать им просто, как его зовут и при этом какие-нибудь еще мысли, которые он считал нужными?

— Разумеется, да, — ответил Л. Н. — Но только разве это он повторял для души, для Бога? Ведь он для них говорил, их хотел научить. А для себя он не стал бы твердить одно и то же. Так что это не возражение, а подтверждение моей мысли… А думать о людях и их отношении к себе очень опасно. Я в свои 82 года, с моей известностью, чего бы, кажется, мне о людском мнении думать, а вот еще вчера — Миташа Оболенский был, и я говорю с ним и стараюсь вызвать в нем к себе любовное чувство… Казалось бы — очень хорошо стараться, чтобы люди меня любили и стали бы лучше, а это дурно. Надо совсем не думать о последствиях. А вы как думаете, Александр Борисович?

— Я совершенно с вами согласен, только беда в том, что достигнуть этого трудно.

— Да, но это единственно нужное. И это не отвлеченные рассуждения, а настоящий, несомненный путь. Так же, как если примешь касторку, будет слабить, также и это несомненно так.

Сергеенко сказал, что полное равнодушие к отношению к себе людей неосуществимо. Л. Н. ему ответил:

— Я всегда это говорю: идеал потому и идеал, что он неосуществим, и в бесконечном стремлении к нему — жизнь. А если иногда удается забыть о людях, испытываешь какой- то экстаз свободы.

— Достигнуть этого, разумеется, легче всего одному; труднее, но еще возможно, — вдвоем; а если третий, то уже почти невозможно… Вот я вам сейчас говорю, а сам думаю, что Александр Борисович слушает и что он об этом думает…

— Ну, пойдемте, Александр Борисович, в шахматы играть! Да мне с вами и играть невозможно. Очень уж вы сильно стали играть.

Пошли в столовую. Л. Н. сел на кушетку, пододвинули столик (подарок Сергеенко — отца) и стали играть. На нашу игру смотрели Сергеенко и гувернер Сережи, молодой швейцарец. Мне достались белые. Я играл гамбит Муцио и потерял в атаке темп. Л. Н. вынудил размен ферзей. В результате за фигуру у меня осталось две пешки. С большим трудом мне удалось свести на довольно любопытную ничью. Л. Н. был, кажется, доволен, что не проиграл.

Когда мы играли в шахматы, Софья Андреевна сидела в библиотеке и вписывала в каталог книги. Она вдруг вздохнула и сказала не очень громко:

— Ах, если бы знали все те, кто посылает книжки, как я их проклинаю, они бы ни одной больше не прислали!

Л. Н. расслыхал и рассмеялся. Потом пили чай. За чаем сидели: Софья Андреевна, Л.H., Андрей Львович с женой, я, Сергеенко, Душан Петрович, Булгаков, позже Скипетров, который пришел от Николаева.

Л. Н. очень хотелось пить. Он выпил четыре чашки. Софья Андреевна удерживала его. Л. Н. возразил ей:

— Если хочется пить, отчего же не пить еще?

— Да ты так восемнадцать чашек выпьешь!

Когда уже под конец чая Л. Н. подошел к самовару и стал себе наливать еще полчашки, он рассмеялся и сказал:

— Вот, Соня, и восемнадцатая чашка!

Л. Н. рассказал, что к нему приходили в Кочеты два скопца. Один — старый очень интересный человек. (А. Я.Григорьев.)

Я спросил у Л.H., была ли у этого скопца какая-нибудь семья.

— Да. У него была ужасная история: жена сошлась с его братом, и это так на него подействовало, что он сделался скопцом. Он мне рассказывал про то, как делается эта операция. Скопцов всегда можно по лицу узнать, у них особенные на лице морщины. Но ему лет за шестьдесят, и он очень крепкий, здоровый старик.

Говоря о заблуждении скопцов, Л. Н. сказал:

— Это, как мы говорили раньше об идеале. Если не можешь достигнуть полной чистоты, все-таки нужно бороться, не думать, что если тебя вокруг аналоя окрутили, то уж тебе все можно и это перестает быть дурным. А искусственно лишать себя возможности греха — разумеется, грубое заблуждение.

Кто-то спросил Л.H., говорил ли он об этом со скопцом. Л. Н. сказал:

— Они всегда ссылаются все на те же евангельские слова, которые они понимают буквально. Да, кроме того, — вся жизнь прожита в том убеждении, что сделан нужный, нравственный поступок, и трудно на старости лет сказать себе, что всю жизнь заблуждался….

Скипетров рассказал про оригинального старика, которого он встретил, когда еще был материалистом, студентом Томского университета, в вагоне. Старик сначала рассказал ему целую историю про свою семью. А потом прислал ему письмо, в котором сознался, что это была неправда, что он живет отшельником и не только не имеет, но никогда и не имел семьи. Все письмо было горячей проповедью целомудрия. Скипетров ответил ему «с высоты своего материализма», но тем не менее старик подействовал на него сильно; он тогда даже забросил его адрес, чтобы не возобновлять с ним отношений, и так и не знает, кто он был. Теперь Скипетров убежденный сторонник полного воздержания.

Л. Н. сказал по поводу французского романа «Les amollies» Bauman о возрождении католичества, который ему прислали:

— Роман прекрасно написан, очень интересный, но там едут в Лурд и исцеляются, и это рассказывается совершенно серьезно.

Л. Н. читает Ревилля историю нецивилизованных народов. Он прочел нам оттуда превосходную выдержку, но прибавил:

— Это единственное хорошее, что мне удалось извлечь из всей книги. Он описывает религии народов свысока, слегка презрительно и не замечает глубокой основы всех их, по- видимому, грубых верований.

Я говорил Л. Н. о книге Ревилля о Христе и сказал, что эта книга в некоторых отношениях лучше Штрауса и Ренана, что многое в Христе он понимает, но совершенно не может понять идею непротивления.

Л. Н. воскликнул:

— А это самое главное! В этом все!

Я заметил:

— Ему слишком дорога идея государственности.

— Да, эта идея государственности часто приобретает совершенно религиозное значение. Например, в древнекитайской религии до Конфуция государство просто считалось религиозной основой.