Чтение онлайн

Желание обнять Джонаса было яростным. Сказать ему, что она любит его и простит ему даже самые худшие прегрешения. Но страх в самом центре её груди не позволял ей солгать. И в любом случае, он узнал бы по её пульсу, если бы она не была правдива. Её голос дрожал, когда она ответила: — Я провожаю тебя и со своей любовью, и со своей злостью.

Глаза Джонаса впились в неё, полные страдания, но она держалась стойко.

После того, что показалось вечностью, он нагнулся и поднял её халат, заворачивая и подпоясывая её в него вместе с тяжелым молчанием. Как только его штаны вернулись на место, он пристально уставился в никуда, видя что? Она не знала. Слова, оставшиеся невысказанными, создавали ужасное давление в её горле, но она не произнесла их вслух. Её гнев мешал ей. Как он смеет отвергать единственное решение, которое удержит их вместе? Как он смеет принимать решения за неё?

Слезы обжигали глаза, когда она отошла от двери ванной и открыла её, позволяя ему пройти. Перспектива его постоянного отсутствия превратила её ноги в желе, и она опустилась на пол, прижимая к себе халат, слезы обжигали её щеки. Она слушала, как он открывает дверь гостиничного номера и уходит, а её сердце занимало так много места в горле, что она едва могла дышать.

— Подожди, — прошептала она. — Подожди.

Снова открылась дверь, и она вскочила на ноги, намереваясь забрать назад всю свою злость. Проводить его с любовью. О чем она только думала? Он шел навстречу расстрельной команде, а она должна была заставить его быть уверенным в том, что она чувствует, а не опустошенным из-за их ссоры. Но когда она вбежала в комнату, из теней её встретил Элиас, а не Джонас.

— Мы можем спасти его, знаешь ли, — сказал Элиас.

Надежда хлынула волной, облегчая часть ужасной тяжести в её желудке. — Мы можем?

— Он возненавидит меня за это. Но я не могу позволить ему разыгрывать из себя жертву.

— Я тоже этого не хочу.

— Хорошо. — Элиас сделал один шаг в её направлении, затем другой, отчего по её рукам побежали мурашки, впервые обнажая сердитый шрам, который делил его рот пополам. — Тогда мы отдадим им тебя вместо него.

Джонас

Каждый дюйм, который Джонас проезжал в противоположном от Джинни направлении, был подобен новому гвоздю, вбиваемому в его грудь. Сжимая до боли руль машины, которую он одолжил у Такера, он делал глубокие вдохи, стараясь сглатывать как можно реже, чтобы не растерять слишком быстро её вкус и не сойти с ума.

Она имела полное право ненавидеть его.

Он превратил её в служанку. Не мог даже заняться с ней любовью, не проколов её чертовски идеальную кожу и не высосав вещество, поддерживающее в ней жизнь. И то, что они устроили сегодня в ванной отеля, вовсе не было занятием любовью. Он был слишком груб. Боже, а вдруг ей больно? Что, если он нужен ей?

Потребовались все остатки его самообладания, чтобы не развернуть машину на двухполосном шоссе, но каким-то образом он держался курса, уже нарушая собственное правило и жадно сглатывая. В любом случае, он ни за что не вернулся бы на Стейтен-Айленд до рассвета. Его единственным выходом было выжать педаль газа в пол и добраться до Нью-Гэмпшира прежде, чем рассвет расколет горизонт.

Хотя разве не решило бы всё, если бы он просто лег где-нибудь в поле и позволил себе сгореть? Если бы он перестал существовать на этой земле, Джинни не была бы вынуждена служить его вечной пищей. Она ходила бы по улицам без страха перед насилием со стороны монстров, которых он принес в её жизнь просто тем, что оказался её парой.

Её парой в двух жизнях.

Он едва мог это осмыслить, но на каком-то другом уровне не мог поверить, что ему потребовалось столько времени, чтобы осознать: она — его перевоплотившаяся первая любовь. Когда он сел на бальзамировочном столе и заметил её на другом конце комнаты, он ощутил глубокое чувство узнавания. Но тот зов из прошлого быстро утонул в настоящем. Его непреодолимое безрассудное увлечение Джинни — и отчаянные попытки не поддаваться ему — требовали его полной концентрации. То первоначальное узнавание отошло на второй план, хотя он продолжал сталкиваться с ним на каждом шагу, не признавая этого до конца.

Сердце Джонаса стучало в груди быстро и тяжело. Сбивающийся с ритма темп новопробужденного органа выстукивал свое бедствие азбукой Морзе. Вернись, я скучаю по ней, вернись, она мне нужна. Почему, почему, почему? Почему они уносились прочь от своего смысла жизни? От женщины, чья необычайная суть переплелась из одного века в другой и снова упала прямо к нему в руки? Если это не было велением судьбы о том, что у них есть связь, которую нельзя разорвать ни местом, ни временем, ни обстоятельствами, то ничто не было.

И поскольку он любил Джинни, он встал бы между ней и опасностью.

В первый раз он был слишком неопытен, чтобы спасти её от падения с утеса, но на этот раз он не подведет её. Она останется в безопасности, даже если это будет его последним деянием на этой земле. Не было сомнений, что её лицо станет последним образом, запечатленным в его мозгу, и он был рад этому. Его сердце всё еще будет шуметь, умоляя вернуться к её стороне, но разум будет спокоен, зная, что он устранил угрозу вреда из её жизни.

Однако сейчас его разум был далек от покоя. Он продолжал прокручивать зернистый фильм ужасов, в котором Джинни падала с моста Верразано, выкрикивая его имя, а он всё еще оставался на въездном пандусе, в четверти мили от центра моста, откуда она сорвалась. Этот страх не успеть добраться до неё вовремя никогда не уйдет, никогда не угаснет, как и его любовь к ней.

Картинка сменилась, и теперь она падала с утеса, а он оставался в неведении, гадая, куда она исчезла. Прекращал свои изнурительные поиски и оплакивал её, служа по правую руку от человека, который, возможно, её и убил.

В этот раз он не будет слеп.

Только не с Джинни.

Джонас заставил себя ослабить хватку на рулевом колесе, чтобы не вырвать его с корнем.

Я люблю тебя. Пожалуйста, прости меня за то, что ухожу.

Существовал шанс, что она не простит его, и он учел это при принятии решения. Это казалось единственным вариантом. Сделать всё, чтобы она дышала. Но теперь, когда он приближался к съезду, который приведет его к обители Высшего Ордена, зияющая пустота открылась в его желудке. Весь прогресс, которого они достигли в компромиссе, стерт одним взмахом его руки по доске. Неужели каждая секунда их отношений теперь навсегда будет отравлена в её памяти его самоуправством?

Съезд, на который он повернул, был узким и закрытым на ремонт, как и на протяжении десятилетий, и он вел машину между дорожными конусами и заграждениями, прежде чем повернуть налево на дорогу, густо заросшую лесом с обеих сторон. Он ехал десять минут, мышечная память заставила его замедлить ход на тринадцатом повороте и прижаться к обочине. Он перешел дорогу, чтобы раздвинуть в стороны ветки деревьев, открывая заросшую тропинку, как раз достаточную для того, чтобы протиснулась машина. Въехав в проем, он снова вышел и вернул ветки на место, после чего продолжил путь. Спустя несколько ухабистых минут он выехал к короткому ответвлению, ведущему ни к чему иному, как к ветхой лачуге.