Вечная мерзлота
Шрифт:
Строил норвежец основательно, так проект Усть-Енисейского порта выполнил инженер путей сообщения Александр Михайлович Вихман – автор проекта Одесского морского порта. Начальная перевалочная мощность должна была составить 300 000 тонн в год.
Для лучшей окупаемости вместе с портом строился и самый современный по тем временам рыбоконсервный завод. Оборудование для него Йонас Лид покупал в Норвегии, служило оно исправно, здесь выпускалась лучшая продукция по всему Енисею – это знали все капитаны.
В 20-е годы с приходом советской власти, завод был национализирован, а строительство порта и перевалочной базы брошено. Усть-Порт стал местом ссылки – сначала вольных рабочих завода заменили трудпереселенцами, то есть раскулаченными крестьянами, а затем спецпоселенцами – депортированными немцами Поволжья, калмыками, прибалтами и другими виноватыми перед советской властью народами.
Подошли. Поставили лихтер к широкому пирсу.
Заводские цеха располагалась в нескольких, непривычных для этих мест, двухэтажных каменных домах под добротными крышами. Просторные деревянные склады, разделочные цеха, транспортировочные механизмы, оборудованные погрузочные площадки – заводские строения занимали треть Усть-Порта. Было и жилье – два больших каменных общежития и с полсотни бедных домиков, построенных своими силами.
Если бы не дымящая высокая труба кочегарки, Усть-Порт казался бы заброшенным. Людей на улицах не было, только чумазые и не сильно чесаные ребятишки собирались к пирсу. Кто в телогрейке до земли, кто в галошах сорок пятого размера, они напоминали беспризорников.
– Вон вход в мерзлотник [36] ! – кочегар Йонас в поту и грязной робе выбрался из жаркой кочегарки. Вместе с Повеласом они с жадностью рассматривали знакомые места.
– Тут мерзлотник большой, на пятьсот тонн! – со знанием дела объяснял Грач. – Возле завода ссыльные хорошо жили!
36
Мерзлотник – подземное сооружение – здесь в вечной мерзлоте – для хранения рыбы и мяса.
Йонас с удивлением посмотрел на Грача, глаза загорелись что-то сказать, но он сдержался, посмотрел на поселок и снова спустился в кочегарку. Загремел лопатой.
– Вы что же, отбывали здесь? – спросил Грач Повеласа.
– Мы на другой стороне залива, в Дорофеевском… – У Повеласа было рябоватое, попорченное оспой лицо, борода росла плохо, клочками, но сами черты лица были приятные.
Ребятишки на пирсе боролись, бегали наперегонки с собаками. По берегу, прямо по песку два оленя тянули легкие санки, в которых сидел сухой и маленький эвенк. Не слезая с санок, задрал плоское лицо на мужиков и крикнул слабым голосом:
– Здолово, лебята, ульта есь? – и всплеснул двумя руками, как будто от радости.
– Чего он? – не понял Егор.
– Ульта – спирт по-ихнему… – пояснил Грач, – тебя как зовут? Петька, Васька?
– Ага-ага, – радостно качал головой эвенк и все махал рукой, будто предлагал спуститься. – Васька я! Здолово! Ульта-спилт давай?!
Облезлые, линялые олени, с растущими, покрытыми шерстью рогами [37] , стояли безразлично и устало замерев. За мужиком в санках лежали два больших дыроватых мешка с рыбой. Головы и хвосты торчали из прорех.
37
Олени-самцы сбрасывают рога каждую зиму. Весной рога начинают расти заново, в это время они неокостеневшие и покрыты шерстью.
– Лыба есь! – похлопал Васька по мешкам. – Спилт есь?!
– Рыбу-то покажь?! – спросил Грач небрежно отворачиваясь.
– Кто он по национальности? – рассматривал рыбака Егор.
– Да Бог их разберет? Тут на Таймыре две национальности – Саха и Зэка! – Грач добродушно рассмеялся.
Васька тем временем неторопливо слез с нарт, развязал мешок и, взяв его за углы, вывалил на песок, потом то же самое сделал с другим мешком.
– Таймесок, омуль есь… тли литла ульта давай, бели все! На заводе нет лыба сяс! Не ловят!
– Три литра спирта ему… – передразнил Грач, поднял голову на поселок, нахмурился солидно, – пару дней простоим, однако, пойду Степановне скажу…
– Эй! – Васька с небольшим тайменем в руках подсеменил на кривых ногах к самому борту. – Один путылка давай, всё бели, сёрт такой китлый!
Берта в черной телогрейке и нарядном светленьком платочке прошла по трапу, встала на развилке, думая, куда идти. Потом матрос Климов подошел к кучке местных мужиков, сидящих на бревнах, поздоровался со всеми за руку, стал закуривать. Мужики были ссыльные, он тоже.
Был уже поздний вечер, Егор с Повеласом сходили в поселок, поужинали свежей жареной рыбой и теперь сидели на корме. Разговаривали. Молчаливый Йонас вышел ненадолго из кубрика, покурил, не участвуя в разговоре, и так же молча ушел. У него было необычное лицо, как у актера иностранного кино, только разбитый и криво сросшийся нос портил дело.
– Сколько ему лет? – спросил Егор, когда Йонас закрыл за собой дверь.
– Двадцать четыре… – ответил Повелас, подумав.
– Угу, – поддакнул Егор, возвращаясь к разговору, – ну и что? Привезли вас в Дорофеевский…
– Ну да. Август был, тепло, в тундре ягоды полно… домой рыбу не разрешали брать, а на неводе можно было есть, сколько хочешь. Мы обрадовались, до этого почти год в колхозе работали, там очень плохо кормили…
– Ты говоришь, вас много было? И что, все литовцы?
– Нет, почему… немцы, латыши, русские, финны… на барже везли, послушаешь, как разговаривают – ничего не понятно, столько разных языков! А между собой – все по-русски. Все научились. Нас почти четыреста человек привезли. – Повелас помолчал, вспоминая, головой качнул, будто не веря самому себе.
– Ну и потом что?
– Сначала у костров на ветках спали. Нам обещали палатки и печки, потом стало холодно, палаток не привезли, и мы стали строить землянки из плавника [38] и досок, обкладывали мхом, но все равно продувало – ветра здесь сильные. К зиме разрешили отремонтировать бревенчатый барак. В нем и жили. Тесно было, нары сплошные в три яруса, на верхних только лежать можно было.
Он замолчал, достал махорку.
– Это все можно было пережить, но в сентябре встал лед и нам сказали, что работы больше нет. В колхозе не было зимних сетей. Создали одну бригаду… и все! Триста человек остались без продуктовых карточек, то есть – без хлеба! Нам не к кому было обратиться. Комендант поселка отвечал только за то, чтобы мы оттуда не убежали, бригадир все время ходил пьяный, они пили с начальником рыбучастка… – Повелас задумался, потом поднял глаза на Егора. – Мы не знали, что такое полярная зима, а она начиналась. Не понимали, что надо будет так жить еще девять месяцев, до весны… Мы просто не верили, что так могут поступить с людьми. Люди начали умирать, а мы все ждали, что про нас вспомнят…
38
Плавник – отдельно плавающие бревна, ушедшие из плотов. Их очень много обсыхало по берегам Енисейского залива.
– Почему рыбу не ловили? – недоверчиво спросил Егор.
– Бригада ловила, но мало, и все сдавали… ее солили и отправляли куда-то. Один парень положил за пазуху несколько небольших рыбок для своей семьи, и его арестовали. Приезжал суд, было показательное заседание, нас всех согнали, но судья запретил нам задавать вопросы. Парня осудили на три года и забрали в лагерь, в Норильск. Его мать и младшие братья очень плакали по нему, а он выжил, потому что в лагере кормили. А они здесь до нового года не дожили…