Вечная мерзлота
Шрифт:
Выпили, закусили колбасой.
– Тут снабжение намного лучше, чем в Игарке. – продолжал хвастаться Петя, – И зарплаты, и полярка [62] ! Во! – Он, повозившись, достал откуда-то из-под топчана толстую пачку [63] денег, завернутую в наволочку. Девать некуда!
– Я в следующем году на «Полярном» на Турухан собираюсь, – перебил его Сан Саныч, – Поднимусь?
– Весной – нормально, летом – бесполезно с твоей осадкой! Там сейчас «Красноярец» работает с брандвахтой, временные знаки ставят до Янова стана.
62
Полярная надбавка к зарплате выплачивалась по широте – в Ермаково она была 10 % за каждый год работы – то есть через десять лет работы в тех условиях человек получал два оклада. В Дудинке 10 % добавлялись каждые полгода. У заключенных никаких надбавок не было.
63
Деньги в те годы были большого размера, в пол тетрадного листа.
– А баржи какие таскаете?
– Да какие баржи?! Паузки [64] ! А комаров, я тебе скажу, там! И все вот такие!
Вся их огромная палатка, в которой помещалось человек пятьдесят или даже больше, гудела как улей – разговаривала, смеялась весело, где-то грубый мужской голос нетрезво выговаривал жене, ребенок плакал. Радио на столбе передавало новости. Какая-то невидимая хозяйка жарила на буржуйке картошку с луком и его запах доставался всем. Где-то недалеко запели красиво.
64
Паузок – небольшое плоскодонное судно для мелководья или перевалки грузов с больших судов.
– Это через два палатки, в тридцать пятой… такие хохлы певучие подобрались – радио не надо! – пояснил Петя, нетвердой уже рукой разливая коньяк.
Галя помалкивала и смотрела в мутное окно из оргстекла. Солнце уже село, за окном серели летние сумерки.
– Непривычно после города? – обратился к ней Сан Саныч. – Не скучно?
– Нет, – скромно улыбнулась Галя, и преданно посмотрела на Петра.
– Какая скука?! Я все время на катере, она одна на хозяйстве.
– Зэки не беспокоят?
– Нет, ничего, под конвоем ходят… – Петя мигнул Белову, опять нагнулся под кровать и, пошарив, вытянул приклад ружья. – У меня тут все нормально!
– Они под наши палатки ямы рыли… – улыбнулась Галя, – обычные люди, им и разговаривать с нами не запрещено. Кормежка сытная, они сами рассказывали. В зоне ларек есть продуктовый…
– Кормят их хорошо, это точно, – перебил Петя, – моя мать в Красноярске хуже питается! Баню вон отгрохали! Для нас старая развалюшка на берегу, а им новая баня!
– Так сколько их, а сколько нас… – заступалась Галя.
– Поэтому я в озере моюсь, а они в бане! – наседал Петя.
Галя хотела еще что-то сказать, но не стала. За брезентовой стенкой в соседней комнате сначала долго шептались, а потом топчан заскрипел так ритмично, что Белов невольно покраснел, а Галя вышла из комнатки. Петя только хмыкнул на это дело и весело склонился к уху Сан Саныча:
– По нескольку раз за вечер так! А бывает и с двух сторон! А у меня Галька с таким пузом! Хоть беги! Давай выпьем!
Выпили. Петя опять склонился к уху Сан Саныча:
– Это-то ничего, весело, – кивнул на скрип, – дня два назад у соседа понос случился! Вот концерт был – всю ночь с ведра не слезал! Как даст! Как даст! Да на всю палатку!
Распрощались ближе к полуночи. Петя пошел проводить Белова, закурил. Оступаясь в грязь, по доскам выбрались на деревянный тротуар. Обстучали ботинки. Живыми хвойными запахами тянуло из тайги. В тихих сумерках, сразу в нескольких местах, негромко пели.
– Ну давай, – протянул руку Белов, – хорошо тут у вас! А будет еще лучше!
– А то! Бросай ты свою Игарку, вон, видал, какой дом культуры строят! Потом сразу ресторан! Отдельное здание с верандой и с видом на Енисей обещают!
Сумерки стали погуще, на столбах вдоль улицы горели лампочки, дизельные генераторы гудели в разных концах. Белов шел, прислушиваясь к ночной жизни поселка, тихо гордился и думал, что и вся страна так же строится, огромная его страна – от знойного Туркменистана, где он никогда не был и до ледяного Диксона, где бывал не раз – Союз Советских Социалистических Республик.
Енисей не виден был за полосой леса у берега, в другую же сторону, вглубь тайги ярко освещались строгие палаточные скопления, окруженные вышками. Пароход загудел протяжно на реке, Белов вспомнил о своих на буксире и заторопился по свежему, пахнущему смолой тротуару.
18
Бакенщик Ангутихинского участка, Валентин Романов, надевал плащ в сенях. Слушал, как грохочет и воет снаружи, застегивался неторопливо. Сунул папиросы и спички во внутренний карман и толкнул дверь, ветер навалился с другой стороны, не давая открыть, потом рванул ее из рук и ударил в лицо. Валентин, удерживая капюшон, глянул сквозь стену дождя на Енисей. Реку задирало тяжелым седым штормом. Холодный Север упирался против течения, рвал волну в мелкие клочья – серая масса неслась над взлохмаченной рекой. Листья и ветки летели, кувыркаясь, в осатаневшем воздухе, березы гнуло до земли.
Валентин вернулся в сени, прикурил папиросу, зажал ее в кулак и пошел проверить лодки. Они были вытащены, сети, снятые с вешал надежно придавлены камнями. Все у него было на месте. Романов присматривался к беснующемуся Енисею, непонятно было, надолго ли? Из-за острова показалось судно – небольшой буксир, прижимаясь к его берегу, быстро шел по ветру. Временами волны нагоняли и окатывали низкую корму. «Полярный», – узнал Валентин, и стал спускаться к причалу деревянной лестницей.
В узости Романовской протоки было тише, буксир начал подваливать к пирсу, толкнулся бортом, матросы цепляли кнехты. Дверь рубки отворилась, оттуда, застегиваясь на ходу, выбрался Белов и шагнул на пирс, протягивая руку:
– Здорово, дядь Валь! – Сан Саныч лучился счастьем. – Во натерпелись! Мои орут, давай отстоимся… Дядь Валь, ты чего какой, не рад, что ли?! В Туруханск идем, в мастерские, постою у тебя денек, не прогонишь?!
– Пойдем! – кивнул Романов и стал подниматься наверх к дому. Очередной шквал налетел, заглушил его слова и поднял полы брезентового плаща выше головы.
Рябоватое, с суровыми морщинами лицо бакенщика оставалось невозмутимым, и безрадостным. Небольшие глаза, брови со шрамами, тяжелые плечи – он был похож на медведя среднего размера. Так же и ходил, слегка косолапя и сутулясь, как будто природные силы сами собирали его в неторопливый и грозный комок.
Белов вернулся в каюту, взял приготовленный кулек конфет, коробочку цветных карандашей и книжки-раскраски, бутылку коньяка засунул во внутренний карман плаща. Старпом, большую часть шторма отстоявший за штурвалом, собирался в душ. Стоял среди каюты в одних трусах и задумчиво, и устало глядел на кусок хозяйственного мыла, как будто решал идти мыться или завалиться сразу до завтрашнего утра. Егор забежал босиком, держа сапоги голенищами вниз, из них еще текло, боцман поставил их к горячей батарее и стал наматывать сухие портянки. Белов, спрятав гостинцы под плащом, сошел по трапу и стал подниматься к дому.