Вечная мерзлота
Шрифт:
– А все равно весело! И строят быстро! – широко улыбался Белов. – В начале сентября у тебя был, эту улицу только начинали!
– Ну, зэки на лесозаводе в три смены брус гонят! – поддержал Грач. – Только строй!
– Да зэки и строят, – недовольно перебил Петя, – я хожу смотрю! Лес непросохший, со щелями кладут. После таких строителей еще…
– Штукатурить надо, ясное дело, – перебил Грач, – дранкой обивать и глиной мазать! Глина-то есть тут?
Улица с типовыми домами кончилась, началась самозастроенная, разудалая Бакланиха. Она занимала неудобные для казенного строительства склоны ручья и берег озера. Избушки и балки, сколоченные из обрезков, обложенные мхом полуземлянки – все стояло криво-косо, как будто само выросло из земли и тоже дымило печными трубами. Название свое Бакланиха получила от воровского «баклан» – неопытный вор, хулиган, тут жизни было больше. За заборчиками брехали собаки, возились люди, где-то хрюкал поросенок, худая рыжая кошка сидела на столбе забора. То тут, то там торчали уцелевшие деревья и кусты. Возле одного из домиков стояла лошадь с бочкой, из нее раздавали воду, ребятишки, обливаясь, бегали с ведрами.
В огромном палаточном городке, где жил Петя, тоже готовились к долгой зиме. Утеплялись мхом, запасались углем и дровами. Свет везде горел на столбах. Полтора месяца назад, Белов это ясно помнил, поселок был раза в два меньше. Радиотарелка на столбе громко передавала классическую музыку.
– Ну, давайте, за окончание навигации! – Петя аккуратно разливал по стопкам.
Выпили, захрустели квашеной капустой. Галя принесла кастрюльку с дымящейся картошкой в мундирах. Грач полез рукой, подхватил, обжигаясь и перекидывая с руки на руку:
– Старуха-то моя теперь тоже накопала, засыпала уже в погреб, приеду, туруханской селедочки ей привезу бочонок… Вы-то, не солили?
– Где нам ее держать? – Петя снова взялся за бутылку.
– Соседи погреба выкопали и всё там хранят… – не согласилась Галя.
– Да дураки твои соседи, померзнет у них все! – нахмурился Петя и поднял стопку.
Чокнулись. Белов не стал закусывать. Он невольно следил за Галиной и представлял себе Николь с животом, и что она вот такая же хозяйка – кормит его друзей и недовольна им, что он не выкопал погреб… Он слышал, как кровь толчками радости и тоски приливает к сердцу. Вспоминал и вспоминал, истязая себя, картинка с Николь, наконец, так ударила в голову, что он сам себе налил полную рюмку и молча выпил. Грач с Петей с недоверием посмотрели на Белова, Петя взял бутылку, изучил ее и налил всем.
– Вы закусывайте, Сан Саныч! – Галя всех капитанов звала на «вы».
Белов машинально зацепил вилкой квашеной капусты и стал жевать. Хмурый сидел, внутри вулкан клокотал, и эта капуста так к нему не подходила, что он чуть ее не выплюнул. Он не видел Николь с восемнадцатого июля. Почти три месяца…
– Сан Саныч! Ты чего сегодня какой! – услышал Белов голос Грача. – Петя за наследника предлагает выпить!
– Парень будет, Ермаком назову! – Петя встал и поднял рюмку. – Жизнь тут мировая будет! По железной дороге всё привезут – радиоприемник, проигрыватель, даже телевизор в каждой семье будет! Мы свои уже начали выпускать! Сам по радио слышал: «В продажу поступили первые телевизоры марки КВН – 49А!»
– Ты, Петька, чего сказать-то хочешь, у меня рука затекла?! – Грач подмигнул Гале на подпившего мужа. – За Ермака, так за Ермака! – он выпил свою рюмку.
– Я магнитофон «Днепр» в «Посылторге» заказал! – хвастался Петя. – Видел у одного на «Марии Ульяновой». Вот такие катушки крутятся, и музыка играет. – Он вдруг встрепенулся. – Галька, куда пластинки дела, давай пластинки будем слушать…
– Ты же их все побил, Петя, на день рождения выпивали… Они же тебе надоели?!
– И Шульженку разбил? – не поверил Петя.
– С нее и начал…
– Ничего, новые купим, на совещание поеду в Красноярск… – Петя взялся за бутылку, но она была пуста. – Так, сидеть, ребята, я сейчас!
– Не надо бы тебе, Петя… – запротестовала Галина.
– Нам хватит, Петро! – поддержал ее Белов. – Завтра рано уходим.
– Ну… – Грач подкурил козью ножку и стал подниматься. – Хорошо уже морозит по ночам! Спасибо хозяевам за хлеб-соль!
Вышли на улицу, распрощались. Метель поутихла, легким снежком пробрасывала.
– Ты, Семеныч, Николь не помнишь? – спросил Сан Саныч почти нечаянно.
– Кого? – у Грача самокрутка то разгоралась, то тухла. – От-т, газету подмочил, видать…
– В Дорофеевском когда были, там одна такая темненькая была?
Грач смотрел, явно не понимая.
– С короткой стрижкой, как мальчишка, и глаза еще такие… не помнишь?
– Я, Сан Саныч, женский пол вообще перестал отличать, а чего, понравилась она тебе?
– Да, – Белов вздохнул удрученно, – понравилась – не то слово…
– Поночевал, что ли с ней? – житейски просто спросил Грач.
Белов молча смотрел, не обиделся на старикову прямоту, покачал головой.
Буксир ярко освещался береговыми прожекторами, часовые стояли на пристани у аккуратно сложенных ящиков. Заключенные неторопливо разгружали трюмовую баржу. Снег пошел гуще, кружился над мерзлой зимней водой. Снежинки липли к не гладкому уже, но будто шершавому телу реки.
– Шуга, [72] похоже! – перегнулся Грач через фальшборт. – Бечь надо в Игарку, Сан Саныч, кабы не прихватило!
72
Шуга – кристаллы льда, возникающие от переохлаждения воды перед ледоставом.
Белов согласно кивнул головой, всю дорогу он думал о своем.
Колючие снежинки налетали из-за рубки и вдруг замирали растерянно, зависали без ветра, и тут же, подхваченные порывом, уносились вверх. И каждую, в ярком свете прожектора, было отлично видно и, когда замирала, можно было взять рукой. Но ветер наддавал, буйно и бессмысленно все перемешивал и опять не понять ничего было. Отяжелевшему от дум Сан Санычу, казалось, что и в жизни его все вот так же. Ничего не ясно… влюбился в ссыльную, сам не понимая, как… А тут еще Зинаида, как наступающая зима… уже завтра он должен был быть у нее… Что делать? – сорвалось с языка вслух. Он оглянулся – никого не было, Грач спустился в командирский кубрик, негромко пыхтела паровая машина, да кочегар, скрипуче открыв металлические заслонки топки, начал отбивать шлак.
20
Декабрь сорок девятого выдался отменно злой. Уже с конца осени встали сорокоградусные морозы, временами и за пятьдесят переваливало. В двух ермаковских школах – одна из них была толком не достроена – на радость ребятишкам то и дело отменяли занятия, и они целыми днями сидели дома и бегали друг к другу в гости. Печки топились сутками, а даже в брусовых домах холодные углы промерзали и покрывались льдом.
Сугробы прикрыли поселковую грязь, но только навели видимость порядка. Большие палатки, прикопанные и обложенные мхом, домишки, балки, землянки и полуземлянки, еще какие-то неведомые архитектуре строения стояли, где угодно, и как угодно. Кто как хотел, так и лепил свою нору, торопясь спрятаться от зимы. Только на подъеме от Енисея, да в центре, где были заложены две длинные улицы, поселок был похож на поселок.
Улицам дали названия, а домам номера. Это была сложная условность, путавшая людей, поскольку номера были не везде, то есть у каких-то домов, не говоря о балках, их не было, а улицы были кривы, а часто и не похожи на улицы. Там, где должна была продолжаться «Норильская», шла уже «Павлика Морозова», которая вскоре по неизвестным причинам превращалась в «Овражную». Долгое время были две улицы Щорса и совсем не было улицы Ленина.
Найти по адресу было сложно, и все же, благодаря почте, люди стали сознавать себя ермаковцами – им приходили письма на их адрес! В ответных письмах они хвастались, что еще весной здесь ничего не было, а теперь Ермаково, если считать вместе с зэками, уже больше Игарки и Туруханска вместе взятых. Хвастались и огромной стройкой всесоюзного значения. Не только вольные, но и охранники и заключенные гордились в своих письмах одним и тем же. Их адреса, правда, были короче и поселка Ермаково на конверте не значилось, да и про стройку им писать не полагалось.