Чтение онлайн

Пресыщение, богатство царили в доме хана. Нищета, насекомые, голод были уделом обитателей землянок.

А для Зуфара такой уклад жизни был чудовищен и вызывал злобу. Он нежно любил свою бабушку Шахр Бану. Он ни на минуту не мог себе представить ее в доме Юсуфа Ади в Келате. Подобострастно припадающие к стопам хозяев слуги, трепетные взгляды, рабские поклоны, пресмыкательство - все никак не укладывалось в голове Зуфара, с детства видевшего бабушку всегда в тяжелом изнурительном труде - за очагом, за ткацким станком, за валянием кошм, за выделкой каракулевых шкурок, за шитьем одежды для своего семейства. Она и внука воспитала в труде и в презрении ко всяким лизоблюдам и подхалимам. Она первая вступила в колхоз. Решительно критиковала всяких там бездельников - чайханщиков, амбарчей - и требовала, чтобы мужчины работали в поле. В свои шестьдесят лет Шахр Бану научилась в ликбезе читать и писать...

С любовью вспоминал Зуфар свою бабушку Шахр Бану, бывшую персидскую рабыню, а теперь очень уважаемого человека в Хазараспе, и ему сделалось смешно, когда он, Юсуф Ади, назвал ее "поклонницей дьявола". Это она, колхозная активистка, и вдруг почитательница какого-то невообразимого князя Павлина - Мелек Тауса.

Зуфар сидел на шелковых одеялах - курпачах, руки его ласкали бархат подушек, он посматривал на Юсуфа Ади, а мысленно уносился за тысячу верст, в родной домик в Хазараспе, и видел перед собой сухую, с острым взглядом молодых глаз, стремительную бабушку. Что она там сейчас делает? Что она думает о своем пропавшем в Каракумах внуке? Наверно, очень горюет, но и вида старается не показать, что только и думает о нем. Ведь Зуфар у нее единственный близкий... Она никогда и не вспоминала, что у нее жив отец, прадед Зуфара...

А он жив, существует. Он тепло, даже с любовью вспоминает свою быстроглазую дочку Шахр Бану и, помянув ее, смахивает что-то с ресниц...

Старец Юсуф Ади чем-то напоминал Зуфару бабушку - во всяком случае своей подвижностью. Он не ходил, а бегал. Он не мог и минуты посидеть спокойно. У Юсуфа Ади было очень много дел. В доме он лез во все мелочи. Слуги непрерывно обращались к нему за распоряжениями: скакун набил холку, крыша в кухне прохудилась, не пора ли полить люцерну, домашний шорник сшил новый колпачок охотничьему соколу, белудж-скотопромышленник пригнал баранов, к младшей жене пора вызвать повитуху, пришел человек из племени джемшид наниматься в псари, повар сломал поварешку, старшая жена собралась к гробнице шейха Ади на богомолье аж в самую Месопотамию, пришли землекопы рыть яму для отхожего места...

Но до ушей Зуфара доходили не только дела, обычные для большого дома. Зуфар слышал и такие вещи, которые заставляли его насторожиться. Кто такой, к слову говоря, Нур Клыч, имя которого помянул домоправитель? И почему Нур Клычу выдают из кладовой кроме двадцати мешков риса, двух пудов зеленого чая и ста аршин волосяного аркана десять тысяч патронов... Не слишком ли много патронов? Или сегодня утром за дастарханом сидит юркий, с бегающими глазками мышонка туркмен, судя по говору - из Мерва. Он пьет зеленый чай и что-то быстро-быстро рассказывает Юсуфу Ади об убитых и раненых, о каких-то кем-то захваченных верблюдах в урочище Туз Султан Санджар Мазы и на колодцах Сагаджа... Зуфар отлично знает пастбище у соленого озера Туз Султан Санджар Мазы... Оно не так далеко от родного Хазараспа... Да и из колодцев Сагаджа Зуфару не раз приходилось пить чуть солоноватую, но такую приятную в зной воду... Но Юсуфа Ади и мервца с мышиными глазками интересуют не пастбища и вода озера Туз Санджар Мазы и колодцев Сагаджа, а происходившие там недавно схватки и чуть ли не сражения. До ушей Зуфара доносятся вполголоса произнесенные слова: "стреляли", "атака красных", "отрубили голову", "пулеметы", "преследование"... Человеку с мышиными глазками тоже необходимы ящики с патронами, винтовками... Что такое? Война, что ли? В памяти Зуфара возникает истерзанная Лиза... Злоба заставляет сжать кулаки и вглядеться в лицо мышиноглазого: не из калтаманов ли он, проклятый?

Зуфар слушает. Поднимается все растущее чувство тревоги.

А Юсуф Ади уже убежал во двор и осматривает пригнанных только что коней и что-то оживленно объясняет туркменам в малиновых шелковых халатах и белых папахах. В таких халатах и папахах ходит только "ак суяк" - "белая кость", племенная знать. Таких Зуфар с детства ненавидит за высокомерие и надменность. Зуфар отлично знает, что это степные феодалы, враги трудящихся. Калтаманские набеги на кишлаки и колхозы возглавляют белопапашники.

Белые папахи оживленно спорят с Юсуфом Ади. Все они с маузерами и винтовками, которых они не снимают с себя даже здесь, в доме.

В Мешхеде и по дороге в Келат в маленьком селении Зейна Дилли Зуфар слышал разговор о войне в Туркменской степи, но мало ли слухов ползает по базарам и караван-сараям.

Надо осторожно разузнать, повыспросить у старика Юсуфа Ади. Он, наверно, знает. Он все знает.

Белые папахи уехали. Юсуф Ади скоро вернулся в комнату. И Зуфар подивился его силе и здоровью. Старик даже не запыхался. Грудь его, точно кузнечные мехи, равномерно вздымалась и опускалась.

Сколько ему могло быть лет? Свежее лицо, почти лишенное морщин, юношеские глаза, здоровенные лошадиные зубы, прямой юношеский стан, громкий гулкий голос - все заставляло думать, что Юсуф Ади не вышел еще из цветущего возраста... А ведь почтенному келатцу никак не могло быть меньше восьми десятков. Оглушительный хохот его слышался то в эндеруне - женской половине, то в конюшне, то в винограднике за домом.

Он и сейчас хохотал, потирая руки.

– Хо-хо-хо! Ты послушай только, сынок. Губернатор прислал своего ублюдка сборщика налогов за деньгами, - говорил он.
– Губернатор имеет наглость требовать с моих крестьян налоги... Губернатор забыл, что мы, йезиды, испокон веков плюем на законы. Пехлевийский сборщик посмел бить своей "прогрессивной" нагайкой моих людей. Ну, я ему не спущу...

Юсуф Ади высказал сожаление, что уезжает в Дерегез до вечера и вынужден расстаться с дорогим внучком.

– Я мигом... Отдохни здесь, понежься, а завтра мы поговорим о деле... о хорошем деле. Просветить тебя надо... Шахр Бану воспитала тебя в честности и добродетели, только баба она. Нашего йезидского закона не знает. Завтра поговорим... Дай только мне разделаться с господином губернатором. Молокосос, большевой!.. Осмелился протянуть руки к моему Келату...

Юсуф Ади уехал, оставив Зуфара размышлять, что он имел в виду, говоря о губернаторе-"большевике". Но и губернатора и большевиков Юсуф Ади явно не любил...

И вдруг мелькнула мысль: надо уходить, и как можно скорее... Надо пользоваться моментом, пока старика нет. Или лучше подождать Ибн-Салмана.

Джаббар ибн-Салман задержался в Тегеране, но предупредил, чтобы Зуфар ждал его.

Надо ли ждать? Что-то в последнее время Зуфара все чаще охватывали сомнения. Кое-какие дела и слова Джаббара ибн-Салмана вызывали не то чтобы сомнения или недоверие, но... Так или иначе Зуфар обрадовался, когда араб послал его вперед в Келат, а сам остался в столице. Зуфар упрекал себя, называя неблагодарным, вспоминая, как благородно вел себя Ибн-Салман, старался думать только хорошее. И все же... Не лучше ли не ждать? Уехать. Граница совсем рядом.

Он пошел в конюшню. Ничего удивительного, если он возьмет коня и прокатится верхом по горам. Как-никак хозяин дома его родной прадед.

Зуфар довольно отчетливо представлял, как добраться до границы. Она близко, рукой подать...

Старик Юсуф Ади успел похвастаться своим Келатом - оплотом рода Сиях Пуш. Островерхие вершины тесно обступили котловину, по дну которой струились воды речки Келат Чай. Наружные откосы кряжа падали почти отвесно и были совершенно недоступны. Въезд и выезд из котловины имелся только через ущелья. Название одного из них - Дербент-и-Аргувани - Зуфар хорошо запомнил, ибо по нему шла контрабандная тропа к железнодорожной станции Душак в родных пределах Советской Туркмении...

В конюшне коней стояло немало. Но конюх Меред имел строгий наказ Юсуфа Ади никому их не давать, даже Зуфару.

Меред так и сказал:

– Даже вам...

И Зуфар почувствовал что-то неприятное в этом "даже".

Он хорошо сделал, что не обиделся. Тем самым он снискал симпатии Мереда и смог многое узнать. И прежде всего ему сделалось понятно, почему приказано не давать коней даже ему.

– Вы не смотрите, господин, на горы Келата. Одна видимость, - сказал почтительно словоохотливый конюх Меред, - тот, кто местность нашу знает, всюду может проехать верхом, а пешком пройти и подавно. Речка Кельте Чинар пробирается к русской железной дороге у Аннау, ручей Гульзар - к станции Артык, а поток Зенгинанлу прорывается к станции Коушут. Тут я все исходил с опиумом, тюками чая и индийской кисеей, когда еще Советов не было, а урусы смотрели на контрабандистов сквозь пальцы... Я даже по речке Арчинян-су к станции Каахка пробирался, и ни один пограничник меня не видел и не слышал... Только пузатые да безногие скажут, что из Келата и мышь не выберется. Но Келат место хорошее, неприступное. В старые времена великий царь Персии Надир-шах избрал Келат своим жильем, чтобы у него не отняли сокровища, которые он награбил милостью всевышнего в Индии и Багдаде. Надир-шах построил здесь роскошный, весь в самоцветах дворец, да только своим тиранством прогневил Мелек Тауса - и дворец от землетрясения в щебенку рассыпался... В Келат трудно войти, а выйти ничего нет легче... Я все тропинки знаю. Тут недавно с вашим дедушкой все объездили верхом... Ваш дедушка подряд взял у шахиншаха - дорогу к русским пределам прокладывать для пушек... Да, каждую тропу, каждый перевал исходили мои ноги. Тут хоть и полицейский пост, хоть и жандармы есть, хоть и таможенники с револьверами по дорогам таскаются, мы на них даже и плевка жалеем. Слепые кроты... Где захотите, там и пройдет старый Меред... И все тут.