Вечный бродяга Куприн
Шрифт:
Перебравшись в Париж, писатель публикуется в газетах «Общее дело», «Последние новости», «Сегодня», позже — в «Русской газете», «Русском времени», «Возрождении».
И тем не менее Куприн держится в эмигрантском обществе несколько обособленно. Своей первой жене, стороннице его возвращения в Россию, он писал в 1923 году о том, что жить в эмиграции все равно что пребывать в тесной комнате, где разбита дюжина тухлых яиц. Писателя угнетали интриги, скука, подозрительность эмигрантского окружения. Он тосковал по России. Даже дача в Севр-Виль д'Авре не могла вывести его из ностальгического состояния — все-таки это была не Гатчина… Даже сирень там пахла керосином! Баронесса Л. С. Врангель вспоминала о том, как в эмиграции Куприн терял свою прежнюю веселость. Благодарный обожатель жизни, как сам себя назвал Куприн в письме к баронессе, теперь он лишился душевного комфорта.
Безденежье стало спутником Куприна. Бывали дни, когда семья пропитания ради ходила в лес Сен-Клу собирать дикие каштаны. Нужда заставила Куприна принять пожертвование — пять тысяч франков, распределенных специальным комитетом из фонда Нобелевской премии, присужденной Бунину. Своему давнему приятелю, борцу Ивану Заикину Куприн писал, что он гол и ниш, как старая бездомная собака.
Однако ему удавалось публиковать свою прозу, в свет вышли сборники «Купол св. Исаакия Далматского» (1928), «Колесо времени» (1929), повесть «Жанета. Принцесса четырех улиц» (1932), роман «Юнкера» (1933)… Франция читала дореволюционные и уже написанные в эмиграции произведения Куприна, читала «Гранатовый браслет», «Поединок», «Суламифь», «Олесю», «Яму», которой при переводе дали коммерческое название «La fause aux filles» — «Яма с девками». Ромен Роллан признался Куприну, что образы «Ямы» преследовали его в течение нескольких дней и вся Европа представлялась ему огромным публичным домом незадолго перед катастрофой. Французские критики склонны были усматривать в прозе Куприна влияние французской литературы, в том числе Мопассана; в «Поединке» им виделись традиции Стендаля, а в «Суламифи» — Флобера. Высокую похвалу получили «Листригоны»: французы открыли для себя купринскую Листригонию с ее культурой гомеровских времен.
В эмигрантской прозе Куприна по-прежнему выразилось мастерство сюжетосложения, по-прежнему его рассказы писались простым, прозрачным, строгим языком. Однако критики отметили эмоциональную переориентацию его прозы. Так, Г. Струве писал:
«Куприн, конечно, всегда был реалистом. В нем, как и в Шмелеве, всегда было несравненно больше „бытовизма“, чем, например, в Бунине. Но в дореволюционном творчестве Куприна, при всем его реализме, быт вовсе не был исключительным или даже господствующим элементом. В нем была романтическая струя — авантюрная и фантастическая. После революции у него явилась наклонность романтизировать старый быт — своего рода бытовая ностальгия. Поэтому, может быть, у Куприна меньше рассказов, чем можно было бы ожидать, из эмигрантского быта: этот быт оказался слишком серым и низменным. Поэтому же свойственное Куприну жизнелюбие, прежде не знавшее ограничений, — едва ли не самая характерная его черта на общем фоне литературы его времени — утратило свою полноту, сосредоточившись на прошлом».
Ностальгическая направленность купринской прозы — явление для литературы русского зарубежья характерное. Именно оно помогло и Куприну, и Бунину, и Шмелеву создать образы и истинной России, православной и доатеистической, и красивых, чистых, умных, сильных русских людей, тех самых русских людей, которые после революции обрели определение «бывшие». Именно этим трем писателям прежде всего принадлежит заслуга в сохранении русской литературы как явления христианского и патриотического.
Принято считать, что расцвет купринского творчества пришелся на дореволюционные годы, что Куприн, в отличие от И. Бунина, И. Шмелева, Б. Зайцева, А. Ремизова, не мог писать по памяти — его вдохновение питалось живыми впечатлениями, его непосредственным участием в жизни циркачей или балаклавских рыбаков. Это, увы, устоявшееся мнение не вполне соответствует реальности. И в эмиграции Куприн остался верен своим темам, он по-прежнему лаконичными, емкими образами создавал сочные, яркие характеры. Возможно, исчез эффект образа «с натуры», но говорить о закате купринского таланта в эмиграции — глубокое заблуждение.
Как и в прежние годы, он воспевал благородных, добрых, честных, сильных духом и плотью, отважных романтиков, будь то боксер ирландец Сюлливан («Лимонная корка»), или однорукий герой Иван Никитич Скобелев, отличившийся и и последнем походе Суворова, и в Бородииской битие («Одиорукий комендант»), или матадор из рассказа «Пунцовая кровь», или клоун Танти из «Дочери великого Бариума». Куприн противопоставлял «черствому благоразумию» современников с их «простой» кровью бесстрашных предков с кровью «голубой-голубой» («Сказка»).
По-прежнему соль мира и человеческого характера Куприн видел в природе, и потому героями его рассказов, как и раньше, часто выступали звери — и «чудный» гончак с ярко-рыжими глазами Завирайка («Завирайка»), и пудель («Пуделиный язык»), и пятнадцатилетний слоненок («Звериный урок»), и «всем кошкам кошка» Ю-ю («Ю-ю»). Самоценны в купринском герое не только искренность, естественность, талант, но и сродство с природой. Русский писатель словно следовал за Киплингом: его герой и зверь — одной крови. В 1931 году Куприн пишет рассказ «Ночь в лесу» — о единстве человека и всякой Божьей твари: лесного зверья, диких пчел, личинок и коконов, а еще набрякшей соками почки и благодатной земли. Он писал о творчестве природы, о ее преображениях во славу Создателя:
«Как странно и как торжественно-сладостно ощущать, что сейчас во всем огромном лесу происходит великое и торжественное таинство, которое старые садоводы и лесники так мудро называют первым весенним движением соков».
Герои Куприна воспринимали жизнь чувством, интуицией, даже инстинктом. Человек в прозе Куприна — прежде всего дитя природы, а потом уже высшее интеллектуальное создание; в нем сильно биологическое начало. Потому Наташа из рассказа 1932 года «Наташа» неосознанно, естественно «приманивала» мужчин к себе, как притягивали самцов самки-бабочки. Потому рассказ того же года «Удод» начинался с замечания о том, что «цветущие паникадила розовых каштанов разливали свой прекрасный, почти человеческий, но греховный запах, от которого у женщин раздуваются и вздрагивают ноздри». В ту пору, когда в советской литературе пытались создать модель «нового» человека — с атеистическим мировоззрением, способного подчинить свою природу социальной необходимости, коллективному разуму, Куприн, как и Бунин, в художественных образах утверждал философию естественного человека, то есть Божьего, прекрасного в своей первозданности, в своих непосредственных чувствах.
В купринской прозе эмигрантского периода прозвучали и философские темы предопределенности судьбы, равновесия позитивного и негативного в человеческой жизни, невозвратности прошлого, утекания земной жизни, любви… В 1923 году он создал притчу «Судьба» — предание не только о богатом, но и мудром купце, который разумно воспринимал свое везение и потому, предвидя и полосу неудач, отдал половину своего богатства сыну — так, «унося с собой свою неотвратимую судьбу», герой освобождал от нее, от неизбежных бедствий своих родных. В 1925 году Куприн написал лукавую и веселую сказку «Синяя звезда» — об относительности категории красоты: то, что считается идеалом красоты в цивилизованной Европе, признано уродством у мирного пастушеского народа Эрнотерры — легендарной страны, отделенной от всего мира скалами, пропастями и лесами, и потому добросердечная принцесса Эрна, дурнушка по понятиям Эрнотерры, признана красавицей во Франции — на родине ее супруга, французского принца.
В 1929 году Куприн публикует повесть «Колесо времени», в которой выразил свою философию любви. В эмиграции И. С. Шмелев создал роман «Пути небесные», в котором описал греховную, неузаконенную любовь как духовную муку героини, как ее вечное раскаяние. В эмиграции же Бунин написал роман «Жизнь Арсеньева». Его герой — по натуре «бродник», то есть человек, природа которого исключала саму мысль о постоянств в любви, бродяга в любви, физически и духовно чувствовавший каждую женщину. Эти противоположные концепции объединяла вера и того, и другого писателя в любовь как дар судьбы. Куприн также в «Колесе времени» описал любовь как «высочайший и самый редкий дар неведомого бога». По Куприну, есть совокупление, наслаждение, оплодотворение, но лишь избранным дается «большая и прекрасная любовь», которая выдерживает испытания и преодолевает соблазны, и такая любовь — сильнее смерти, она ведет к «вечному небу». Героиня романа Мария «была создана богом любви исключительно для большой, счастливой, доброй, радостной любви». Ее любовь была крылата, ее дар любить превосходил любовное чувство героя, и если у нее за плечами были лебединые крылья, то он летал в любви, как пингвин. Как и героини романов Бунина и Шмелева, Мария решается на любовь вне брака и осознанно идет на «сладчайшее рабство», подчиняя себя воле и природе героя-идола. Но и такую любовь ждет свое завершение — герой недооценил Марию, он слишком поздно понял, что любить надо «просто, доверчиво, пламенно и послушно». Куприн в теме любви не морализатор, в нем нет толстовской или шмелевской строгости семейной морали. Куприн, как и Бунин, благословлял любую любовь.
В повести Куприн высказал и свое восприятие времени. Примечательно, что теме времени и образу памяти был посвящен и роман Бунина «Жизнь Арсеньева». И в этом романе, и в других произведениях Бунин выразил свою концепцию времени как вечного и непрерывного состояния, запечатленного в человеке: бунинский герой не чувствует бремени лет, он существует в гармонии с потоком истории и сиюминутной жизнью. Купринский же герой, переживая драму старения, мучительно сознает, что колеса истории не удержать: его «изжевали… челюсти беспощадного времени», «злая жизнь» покрыла его лицо морщинами, его душа «опустела», он живет «по непреложному закону инерции», он «созерцает течение дней равнодушно, как давно знакомую фильму». Его ностальгия обретает трагическое звучание, его ощущение бытия сродни переживаемому конфликту:
«Встают давние, молодые годы. Москва. Охотничий клуб. Тестов. Черныши. Малый театр. Бега на Ходынке. Первые любвишки… Сокольники… Эх, не удержать, не повернуть назад колесо времени. Великое это свинство со стороны матери-природы».
Герой Куприна, испытав разочарование во времени, свое моральное и физическое поражение в конфликте с ним, обращается к памяти и в ней реконструирует прошлое. В рассказах Куприна прошлое ассоциируется с понятием радости, прошлое живет в купринском герое чувствами, запахами, образами, оно слаще, острее и глубже; теперешняя жизнь — надоевшая, инерционная. Потому в рассказах Куприна возникают образы детства и юности.