Вечный бродяга Куприн
Шрифт:
В 1930 году увидел свет один из лучших купринских рассказов — «У Троице-Сергия», который перекликается с «Бого- мольем» Шмелева. И в том, и в другом произведении речь идет о паломничестве ребенка к святым местам — Троице-Сергиевой лавре, о детском восприятии крещеной, святой Руси. И в том, и в другом произведении русский мир двуипостасен и един: духовная, религиозная жизнь народа слита с бытовой культурой, семейной традицией, с домовым укладом. Утварь становится выражением духовного бытия; вера, Божья благодать освящают русский быт. Куприн рассказывает, кто такие паломники, где они останавливаются на своем пути, живописует и извозчичьи сани, и косматых жеребцов, и посад с его домишками-скворечниками, и толстых румяных посадских вдов, и отца Леонида, его чаепитие с вареньем, его бороду, что широко лежала на крепкой груди… Описал он и саму благодать, что испытал ребенок на богомолье, и освященную просвирку, и лаврскую ризницу, и «дырявое холщовое веретье» — ризу, в которую облачался в годины бедствий преподобный Сергий.
В 1932 году Куприн пишет роман «Юнкера» — художественное воспоминание о собственной юности, о становлении характера, о взрослении. Повторяя по сути библейскую истину о том, что все проходит — и это пройдет, Куприн выразил в романе мысль о непреложном законе жизни: все рано или поздно кончается, и «никто и ничто не избежит этого веления». Заканчивается детство и начинается юность, рождается и умирает обида, возникает и проходит любовь…
Жизнь юнкера Александрова и печальна, и светла. Остро, как свойственно ребенку, а потом — юноше, герой воспринимает несправедливость, но его детские и юношеские потрясения компенсируются и первой любовью, и раскрывшимся литературным талантом, и существованием на этой земле обожаемой матери, и «уютной добротой» батюшки Михаила… Куприн верил в равновесие добра и зла. Был карцер, но была в жизни Александрова и «волоокая», красивая античной красотой Юлия.
Конфликты Александрова с окружающим миром — это столкновения естественного, природного начала и общепринятой нормы. Как и прежде, герой Куприна движим чувством, он импульсивен, пылок, одушевлен неизбывной жаждой любить.
Как в рассказе «У Троице-Сергия» благодатное прошлое воплощено в образе лавры, так в «Юнкерах» идея подлинной былой жизни выражена в образах старой Москвы — Знаменки, Екатерининского института, Иверской часовни…
Та же ностальгическая тема звучит и в последнем крупном произведении Куприна — повести «Жанета» с подзаголовком: «Принцесса четырех улиц».
Здесь читателям предстал новый Куприн — элегический, даже сентиментальный. «Жанета» — печальное повествование о духовной тяге одинокого, не востребованного парижской жизнью, когда-то знаменитого в России профессора Симонова к чужой шестилетней девочке и о расставании с ней. Когда-то с азартом воспринимавший этот мир, герой Куприна теперь раздавлен и безучастен: «…в первый раз за всю жизнь ощущал он тихую тоску». Герои Куприна никогда не были эгоцентристами, в них всегда жила потребность в сродстве с чьей-нибудь душой — будь то девочка Жанета или кот, «срамник» Пятница, ради которого профессор «бежит по дождю в бистро мадам Бюссак за остатками говядины и молока».
Как и герой «Жанеты», Куприн оказался во власти «тихой тоски». Он мучился без России. Чужбина оказалась со вкусом горечи. В письмах И. Е. Репину уже в 1924 году он жаловался: эмигрантская жизнь вконец «изжевала» его, он осужден, подобно Вечному Жиду, скитаться по чужим странам — с паспортом в кармане и чемоданчиком в руке.
По его собственному признанию, он готов был идти в Москву пешком, по шпалам. Так получилось, что в Россию Куприн вернулся умереть: в мае 1937 года писатель прибыл в Москву, а в августе 1938-го его не стало. Еще находясь в эмиграции, он высказал как-то Андрею Седых, литератору и близкому Бунину человеку, пророческую мысль о том, что умирать надо дома, в России, — «так же, как лесной зверь, который уходит умирать в свою берлогу» (Седых А. Далекие, близкие. М., 1995. С. 28).
Россия, пусть и советская, для Куприна была землей обетованной. Прежде всего она была родиной. В 1937 году в очерке «Москва родная» он писал:
«Даже цветы на родине пахнут по-иному. Их аромат более сильный, более пряный, чем аромат цветов за границей. Говорят, что у нас почва жирнее и плодороднее. Может быть. Во всяком случае, на родине все лучше!»