Чтение онлайн

На похороны Елизаветы Никандровны пришла и жена Полипова, чему Кружилин несколько удивился. Со времени отъезда мужа в армию она работала заведующей районной библиотекой. Когда Кружилин после разговора с женой Антона позвонил в библиотеку и попросил принять Елизавету Никандровну на работу, Полипова резко и торопливо ответила: "Нет!" - "То есть как это нет?! Почему нет?
– сурово спросил Кружилин, которого рассердила эта торопливость.
– Ну, что вы там молчите?" А Полипова действительно молчала, лишь часто и шумно дышала в трубку. Потом так же резко произнесла: "Ну, хорошо..."

Три дня назад эта же Полина Сергеевна Полипова сообщила ему о смерти Елизаветы Никандровны. "Она умерла! Боже мой, она же умерла! Я говорила, я не хотела..." - беспорядочно кричала она в трубку. "Кто, кто умер?!" - роняя стул, вскочил он, хотя уже понял, о ком идет речь. "Савельева ваша... Прямо здесь, в библиотеке! Боже мой, скорее приезжайте..."

И вот она пришла на похороны, стояла возле Малыгина, с которым, кажется, и в самом деле сожительствовала (на это еще весной приходила жаловаться в райисполком жена Малыгина, но сам Малыгин и Полипова это категорически отрицали), тревожно и испуганно как-то глядела на опускаемый в могилу гроб. "Я говорила... Я не хотела... Савельева ваша..." - навязчиво торчали в голове Поликарпа Матвеевича недавние слова этой женщины. Было ясно, что они вырвались у нее помимо воли, под воздействием случившегося. Но что они означали, что за ними крылось? Почему Елизавета Никандровна захотела работать именно в библиотеке? Не потому ли, что она... надеялась там добыть какие-то доказательства бывшей провокаторской деятельности Полипова Петра Петровича, в которой была уверена? Ведь эта Полина Сергеевна, жена Полипова, как недавно говорил Субботин, дочь какого-то бывшего матерого контрреволюционера. Елизавета Никандровна клятвенно убеждала, что добудет их, докажет, кто выдавал всегда царской охранке ее мужа, ее Антона, - и вот...

Все это мешалось и путалось в голове, думать об этом и не хотелось бы, да само собой думалось. Жизнь такова, что темное прошлое не всегда исчезает бесследно во мраке годов, большей частью всплывает неожиданно и почему-то всегда жалит в самое уязвимое место.

Об этом же думал Поликарп Матвеевич, молчаливо шагая с похорон и еще о сотнях больших и малых дел - как идет вывозка с Громотухи древесины, которую недавно, без всяких, к счастью, потерь, приплавил Филат Филатыч, почему объявившийся отец Наташи так и не позвонил ни разу ей сам, не написал ни одного письма, что же будет с районом при нынешнем неурожае, чем нынешней зимой кормить колхозный скот - травы, считай, выгорели начисто, - как побыстрее, без потерь собрать картошку, которая тоже выйдет, кажется, скудной, думал о хилом здоровье Нечаева, Назарова...

Не думал он лишь о себе. На свое здоровье он не жаловался, хотя уставал теперь за рабочий день смертельно, в постель валился без памяти, часто жена укладывала его силой отдохнуть и среди дня, и он, сопротивляясь, чувствовал, что это надо. Вот и теперь, шагая от сквера Павших борцов революции, он покачивался от усталости, голова была как чугунная. И потому, подойдя уже к райкому, он свернул от его крыльца к воротам своего дома.

– Похоронили?
– спросила негромко жена.

– Да... Я прилягу, Тося. На полчаса.

– Ложись. А я борщ пока заправлю.

Жена его да и сам он давно примирились с мыслью, что единственный сын их погиб, примирились потому, что ничего другого не оставалось. Они о нем, чтобы не расстраивать друг друга, никогда не говорили, но каждый думал о Васе про себя, и оба сохли и чернели, особенно она, превратившаяся почти в живой скелет.

Лежа на диване спиной к стене, Поликарп Матвеевич и сейчас подумал о сыне, вспомнил его голос и смех и, чтобы отогнать это мучительное состояние, быстро поднялся.

– Ты же хотел полчаса?

– Хватит. Готов твой борщ?

– Садись.

Хлебая из тарелки, он все думал теперь о Полиповой, в голове опять зазвучали се слова: "Я говорила... Я не хотела... Савельева ваша..." Что же она "не хотела"? Как понять это ее слово?

Он поглядел на часы - до конца рабочего дня оставалось еще порядочно времени.

Подойдя к телефону, попросил соединить его с библиотекой и, когда там сняли трубку, сказал ровным голосом:

– Полина Сергеевна, будьте добры, зайдите ко мне в четыре часа.

* * * *

Она пришла ровно в четыре, порог кабинета переступила смело, с каким-то вызовом. В красивых, холодноватых глазах ее не было теперь ни тревоги, ни тем более испуга, был только этот неприязненный холодок, и больше ничего.

– Садитесь, - сказал Кружилин.

Она опустила в истертое кожаное кресло свое полное и крепкое тело, обтянутое светлым платьем, закрыла старой легкой косынкой, которую принесла в руке, обнаженные толстые коленки и сразу проговорила:

– Если вы насчет Малыгина, то я скажу... Хохлову тогда не сказала, а вам отвечу: да, я с ним живу.

– Нет, я не насчет Малыгина...
– усмехнулся Кружилин.
– От Петра Петровича какие известия? Он все еще в Узбекистане?

– Нет. Он сейчас уже на фронте.

– Вот как!

– Разве это удивительно?

– Нет, конечно... Я хотел спросить у вас кое-что о Елизавете Никандровне...

Она вскинула ресницы, губы ее, дрогнув, сложились в скобочку и тут же расправились. И по ее движениям Кружилин догадался: она ждала именно этого вопроса.

– Спрашивайте.

В голосе ее Кружилину почудилось что-то нехорошее, какая-то глубоко запрятанная насмешка. Он внимательно и сурово поглядел на Полипову. В выражении лица ее ничего не изменилось, в глазах стоял тот же холодок.

– Расскажите еще раз, как... как это произошло?

– Как?
– Голос ее дрогнул.
– Она сидела за столом, просматривала формуляры... В библиотеке никого не было. У нас вообще мало читателей. Кому читать? Только школьники. Потом вскрикнула, застонала... Она поднялась и тут же повалилась на пол... И я сразу кинулась звонить вам.

– Вы сказали - на пол... Но когда мы с Хохловым вошли, она лежала на диване.

– Ах, боже мой!
– Голос ее теперь наполнился злой иронией. И она это не проговорила, а почти прокричала: - Вы что, следователь? Вы меня... в чем-то подозреваете? Ну да, на диване. Когда она стала падать, я подхватила ее, успела еще отвести к дивану. И там она скончалась. Я в это время звонила уже вам. Вам!

– Нет, я вас ни в чем не подозреваю, - сказал Кружилин, помолчал, тупо глядя в настольное стекло.
– И все-таки... странно вы говорите. "В это время..." Но вы же, Полина Сергеевна, по телефону определенно сказали: "Она умерла!" Уже... значит... А вы говорите - в это время, когда она умирала, вы только звонили. Странно.

– Странно, да? Странно?
– дернулась она в кресле, потом вскочила, грудь ее начала толчками трястись.
– Значит, я... я это ее убила, понятно? Убила, зарезала! То есть не-ет! Не ножом... У нас железная палка есть, сторожиха ею дверь закладывает. Я ее этой палкой... Ее осматривали врачи, пусть они скажут.

В глазах Полиповой металось темное пламя, она была близка к истерике.

– Успокойтесь!
– повысил голос Кружилин.
– Что вы, как...
– Он хотел сказать "как баба", но сдержался, подумав, что баба она и есть.
– Никто вас в этом, в таком... не собирается обвинять. Елизавета Никандровна скончалась от острого сердечного приступа.

– Тогда я при чем? Что вы надо мной издеваетесь? За Малыгина спрашивайте, ваше право. Да и то... кто вам его дал? Это мое... наше с ним дело. Мне, в конце концов, и сорока еще нет. С Малыгиным у нас по-серьезному все, может... Я при чем тогда? И вы можете умереть от такого приступа, и я... Любой. При чем?