Чтение онлайн

За какие-то две недели ополовинилось и без того скудное поголовье скота в колхозах и совхозах. Бороться с эпидемией было почти невозможно, противоящурной сыворотки в районе практически не было, из области прислали немного, каплю из необходимого моря...

Случилась эта беда вскоре после смерти Субботина л Нечаева. Кружилин, дни и ночи проводивший в хозяйствах района и лично следивший за организацией карантинов, захоронением павших животных, дезинфекцией скотных дворов и пастбищ, насквозь пропах карболкой, усох еще больше, почернел, как чугунная доска, к вечеру его шатало, будто пьяного.

– Загулял ты, парень, аж нога об ногу заплетается, - так и сказал Назаров, когда Кружилин каким-то вечером оказался в Михайловне.

Они сидели на куче плах, сложенных у стенки амбара, перед ними был ток с тремя длинными соломенными навесами. Два навеса были пустынны, под третьим шла работа - стучали веялки, под навес въезжали брички-бестарки с зерном, женщины и ребятишки деревянными лопатами и совками разгружали их, провеянный хлеб насыпали в тачки и по настилу из досок возили в амбар. Солнце еще было довольно высоко, оно обливало каменные громады, взгорье за током и соломенные крыши навесов жидкой медью, которая струями стекала по столбам и, казалось, мелкими каплями прокапывала сквозь крышу вниз, капли при этом застывали, накапливались на земле кучами.

– Гуляю вот. На Руси горе всегда водкой заливали...
– усмехнулся Кружилин.
– Урожай сгорел, теперь без скота остались.

– Оно где тонко, там и рвется всегда, - невесело отозвался Назаров.
– Это закон известный, что ж...

– Что ж дальше-то будет, Панкрат?

Кружилин спросил это не потому, что не знал, что будет дальше. Ему надо было облегчить неимоверную тяжесть в душе, выплеснуть ее, как ведро жидкого свинца, оттягивающее руки, плечи. Ни перед кем другим он этого бы не сделал, а перед Панкратом можно было, для этого он сюда и завернул, хотя знал, что в общем-то это самообман. Но ему просто захотелось посидеть с ним рядом, помолчать просто, хотя опять же знал, что молчания никакого не получится.

– Голод, что ж дальше... Почище, чем в тридцать третьем.

Кружилин вздохнул тяжко, посмотрел на несжатую хлебную полосу за током. Ток находился на краю Михайловки, сразу же, метрах, может, в ста, и начиналась эта небольшая хлебная полоса. Кружилин вспомнил, что из года в год Назаров сеял тут рожь и ничего больше, скашивал полосу эту всегда позже других.

– Субботин перед смертью сказал: "Всю жизнь меня будто медведь-шатун ломал, будто крутила какая-то дикая и безжалостная сила, а я пытался ей не поддаться, одолеть..." Последние слова это его были.

– Хороший был человек, вечное ему царство небесное, - негромко откликнулся Назаров.
– Он всегда в глубь народа глядел.

Под навесом по-прежнему стучали веялки, слышался говорок, раздавались крики, иногда вспыхивал женский смех. Подъезжали и отъезжали брички, гремя колесами, звенело зерно, насыпаемое железными плицами в тачки. Работа шла там безостановочная, веселая и нетрудная, какой и всегда бывала, как давным-давно приметил Кружилин, на любом хлебном току. Хмарь или ясная погода стоит, тепло или холодно - на току работа всегда людям в радость, и, чем больше этой работы, тем веселее, тем легче она идет.

– А дикая сила - что ж, ее хватило на наш век, да и сынам нашим еще хватит, - помолчав, заговорил опять старый председатель.
– Но тут что главное понимать? Эвон речка Громотуха наша... Невелика царица, а разойдется, бывает, - только держись, да сумей еще. И крутит, и волной бьет, пеной шипит да в глаза хлещет... Не зря и Громотуха. Но это сверху. А в глубине потихоньку течет и течет неостановимо, куда надо. Ветер хлещет, назад волну гонит, а она вперед течет...

За такими вот словами, хотя это и не было каким-то откровением для него, Кружилин и приехал к Назарову.

– Да-а, - произнес он.
– А нахлебаться нынче нахлебаемся.

– Это уж досыта, - подтвердил Панкрат.
– Одна радость - немца под Орлом расколотили. Алейников не пишет боле?

– Нет, ничего не получал.

Все время, пока они сидели и разговаривали, чей-то пестрый теленок щипал жесткую, давно пересохшую травку неподалеку от не сжатой еще хлебной полоски, потихоньку приближаясь к ней. Теперь он, раздвинув мордой колосья, вошел туда.

– Потравит же, - указал на теленка Кружилин.

– Эй, Агата! Савельева! Ослепла, что ль? Отгони своего телка от хлеба, язви тебя!
– закричал Назаров сердито, не вставая с места.

– Ах он, проклятый!
– вскричала и Агата, бросила плицу, кинулась к полосе.

– Распустили скотину. Мало я с вас шкуру за это спускал!
– пригрозил председатель сразу всем работницам на току.

– Скосил бы ты ее скорее, эту полоску, - сказал Кружилин.
– Пока совсем не потравили.

– Да мы смотрим. Сожнем на днях. Да что эта полоска... По весне обещал твоему Хохлову шестьсот центнеров сверх плана. Да вот и плана нынче не дадим. Народ, конечно, не виноват, а приедет Хохлов, все едино в глаза ему стыдно глянуть.

– Не приедет.

– Что, и он?!
– привстал было тревожно Назаров.

– Да нет. На завод я его отпустил все же. Без директора пока завод. Хохлов пока там...

– А на месте его кто ж будет?

– Малыгин.

– Этот... шаромыжник?!
– возмущенно воскликнул Назаров.

– А где я другого, не "шаромыжника", возьму?
– повысил голос и Кружилин. Так я кроил и этак... Мужик все же, фронтовик, ранен был... Может, поумнел на фронте. Поглядим... Не председателем его, а и.о., то есть исполняющим обязанности.

Агата, стегая своего телка и что-то визгливо покрикивая, загнала его в деревенскую улицу, возвратилась на ток. К ней шагнула, будто выговаривая за телка, Анна Савельева, тоже работавшая сейчас здесь, потому что вторую бригаду Назаров ликвидировал, работы там никакой не было, на ток возить нечего, а скотные дворы опустели - уцелевших от ящура коров отогнали в карантинные загоны, устроенные в тайге, павших увезли на скотомогильник, всю территорию бригады залили карболкой. Хмурая, повязанная по-старушечьи платком, Анна глянула на Кружилина, в самом деле сказала какие-то слова Агате, та стала будто в чем-то оправдываться, и обе они отошли за веялку.

Еще в июле, сразу же после того как приезжал Кружилин во вторую бригаду с письмом Алейникова об Иване и Семене, опять исчез Андрейка. Он опять убежал на фронт, сообщив об этом в записке, прилепленной к бочке, в которой он возил воду. Убежал он, видно, с вечера, бумажку утром увидела повариха Антонина, пришедшая к бочке за водой, выронила ведро, отодрала записку, с криком побежала к Анне. Но та, глянув в бумажку, в которой, помимо короткой информации, что он, Андрейка, "еще раз пошел на фронт, где Семка", было прибавлено: "Лучше не поднимай, мам, шуму, теперь все равно нас с Витькой никому не поймать", - будто вняла этим словам и обрезала Тоньку: