Чтение онлайн

– Что ты?
– чуть смутилась она.

– А ты знаешь, я эти руки твои помню. Как ты прикасалась ими, когда перевязывала меня... там, в тайге. Сколько времени-то прошло с тех пор!

– Сколько? Четыре десятка годков уж.

– Четыре... Не наткнись ты на меня там, не прожил бы я их. Спасла ты меня.

– Я ли тебя, ты ли меня...
– сказала старая женщина.
– Тебя медведь изодрал, и меня лихоманка била. Да от голода свет уж мерк в глазах.

– Да, я помню того медведя... Шатун был, не приметил я его издали, наткнулся. Он и пошел на меня. Я ведь не помню, как я его... Откуда силы взялись!

Он еще помолчал, все глядя на Акулину Тарасовну. И, не отводя глаз, проговорил вдруг:

– А я, Акулина, когда нам пришлось растеряться тогда в тайге... все думал потом: однако, ребенок у тебя будет?

– От... вспомнил опять!
– воскликнула она и торопливо отмахнулась рукой от его слов, тут же опустила глаза, затем принялась без нужды разглаживать юбку на коленях.
– Это... не промеж нас и было.

– Как же не промеж?..

...Это случилось промеж них по самой ранней весне, когда и снег еще не набрякнул влагой, лишь немного осел меж деревьев, обнажая корявые стволы, которые оттаивали под теплыми лучами солнца и к полдню начинали обычно испускать живой запах. Случилось естественно и просто, как просто наступает утро в определенный природой срок.

Субботин давно окреп, Акулина выходила его. Выздоровев, он расширил земляную нору, сделал что-то наподобие землянки с глиняной печкой и с дверью, сплетенной из еловых веток, даже с оконцем, вставив в дверь нетолстую ледяную пластину. Света она почти не пропускала - так, мерцало днем тусклое пятно, все равно надо было сидеть днем с жировым фитильком.

Проверив однажды проволочные петли на зайцев, перемерзнув в тайге, они растопили в своей норе печку, пожевали надоевший им пресной зайчатины. Акулина легла в свой угол, на подстилку из еловых веток, укрылась рваной тужуркой.

– Продрогла, что ль?
– спросил он, хотя это было понятно и без того.

– А ты, никак, погреть меня хочешь?
– блеснула она в полумраке глазами из-под тужурки.

– А что ж... Ты же меня грела.

Да, когда он валялся беспомощный и его колотило в ознобе, она, и сама-то не совсем выздоровевшая, грела его, как могла, своим телом, плотно прижимала к себе то спиной, то животом, совала его холодные ладони к себе под мышки, со всех сторон подтыкала под него эту тужурку - единственное, чем они вдвоем могли укрыться. Когда потихоньку сознание его начало проясняться и он пробовал иногда чуть отодвинуться от ее теплой груди или плеча, она говорила шепотом, будто кто их мог услышать:

– Не балуй. Ты не мужик, а я не баба счас. Выздоровеешь, бог даст, тогда стыдиться будем.

Окрепнув, они оба не особенно и стыдились друг друга, но спали в разных углах, и ни она, ни он даже и одной попытки не сделали в нарушение этого принципа - "ты не мужик, а я не баба". Ни одной до того вечера. Но мертвым мертвое, а живым все-таки живое, пришла минута, и задал Иван ей этот ненужный вопрос, который она мгновенно поняла. И, еще раз блеснув из-под рваной, прожженной у таежных костров тужурки, просто сказала:

– Ладно, иди уж...

И потом она, забывшись в извечной бабьей радости, лишь шептала исступленно в его бородатое, пахнущее смоляным дымом лицо: "Ванюшка, сердешный..."

– Как же не промеж?
– еще раз сказал Иван Михайлович, такой же немощный сейчас, как в те дни, когда поломал его медведь-шатун, но с той разницей, что никакое тепло, никакой уход и забота теперь его не поднимут больше на ноги.

– Не было, Ванюшка, ребеночка...

– А я после, как убежал от кержаков, на третью, что ли, ночь, я пришел в ту канаву, где тебя оставил. И на четвертую, и на пятую приходил. Искал все тебя...

– Да я, Ванюшка, другой же ночью ушла. Я думала... Я ж рассказывала все тебе не раз.

– А потом я тебя все ждал в Новониколаевске. Придешь ты, думаю, поженимся мы. Да не дождался.

– Оно вишь как вышло-то, Ваня, - произнесла старуха виноватым голосом. Филат-то Филатыч, говорила я, меня и поженил. Не дошла.

Он кивнул. Они обо всем этом говорили много и подолгу раньше, и теперь Иван Михайлович в последний раз вспоминал из их прошлого самое сокровенное, что всегда, видимо, жило в его душе и что сейчас облегчало его последние минуты.

– Перед смертью, Акуля, я тебе хочу свое спасибо сказать. За все. За доброту твою. За руки твои. За все, что промеж нас было... За этим и позвал.

Старуха беспомощно и тоскливо, как щенок, заскулила, повалилась вперед, на кровать, ткнулась лицом в грудь Субботина, худенькая спина ее, обтянутая пестрой кофточкой, мелко затряслась...

Так и застал их Кружилин, вбежавший торопливо в комнатушку.

– Что?! Иван Михайлович?!
– вскричал он тревожно.

Субботин только рукой махнул, а старуха, приподняв мокрое лицо, попросила:

– Ты не тревожь его. Отходит он.

– Что-о?!
– Кружилин сделался белым как мел.
– Вы... с ума сошли!

Слова эти означали непонятно что. Может быть, несогласие с тем, что сказала эта старуха, возмущение, что возле Субботина нет врача. Он метнулся обратно к двери, закричал без памяти:

– Эй, кто там? Мария? В больницу скорее! Врачей! Пусть немедленно сюда бегут все, кто там есть! Кто там есть...

По коридору послышался топот, а Кружилин качнулся к Субботину, упал перед кроватью на колени.

– Ну, что, что?!

– Ни одного врача не надо, а ты - всех, - проговорил Субботин негромко. А мы вот с Акулиной Тарасовной тут... вспоминаем. После пленума я к ней хотел... Да вот саму ее попросил сюда... Ты уж пригляди за ней, Поликарл.

Кружилин схватил Субботина за сухую руку, начал бессмысленно повторять:

– Иван Михайлович... Иван Михайлович...

– Ну что "Иван Михайлович"? Возьми себя в руки, Поликарп.
– Лоб Субботина был мокрый, Акулина Тарасовна мягким платком обтерла его.
– И послушай, что я скажу... Ты сядь, чего на коленях?

– Я слушаю, слушаю, - покорно произнес Кружилин, поднялся, взял стул. Беря его, глянул в окно - где там врач?! Хотя и понимал, что врачу еще поспеть не время.

– Умираю я спокойно, Поликарп, - проговорил Субботин.
– Все, что мог, на что я был способен, я сделал на земле. Сыновей я вырастил неплохих... Жаль немного, что не от нее вот, - показал он глазами на Акулину Тарасовну.
– Но я свою жену и любил, и уважал... Я тебе о ней рассказывал. Ты понимаешь?

– Да, да, - сказал Кружилин, чтобы успокоить Субботина.