Чтение онлайн

За столом установилось мертвое молчание. Оно стояло долго. Все глядели на Ольгу Яковлевну, а та, достав из сумочки платок, вытирала глаза.

– Как же это... казнили?
– спросил наконец Кружилин.

– Они его, как бревно... пилой на козлах... распилили.

Вскрикнула дико Лена, вскочив. Побледнел Иван. Анна и Наташа были неподвижны, лицо каждой из них превратилось словно в камень. У Дмитрия Савельева перекосились брови, затем правая бровь начала мелко подрагивать. Он смотрел на Ольгу Яковлевну как-то исподлобья, враждебно, будто именно она была виновна в страшной гибели Алейникова, которого он немного помнил.

– Пилой...
– прошептал Кружилин, дряблые, серые щеки его порозовели, к ним прихлынула кровь.
– Расскажите.

– Не надо!
– выдохнула Лена, схватилась за плечо Дмитрия, будто боялась упасть.

– Надо, - хрипло произнес тот.
– Это, Лена, всем надо знать, как и за что умирали люди, какой ценой оплачено все, что нам оставлено...

– Это правильно, - кивнул Кружилин белой головой.
– Рассказывайте.

– Это ужасно! Это ужасно!
– дважды произнесла Ольга Яковлевна, всхлипывая.

– Успокойся, мамочка, и расскажи, - ровным голосом произнесла Ирина. Все, что знаешь.

* * * *

В конце сентября сорок четвертого на Северной Буковине, под горным хутором Базилин, приткнувшимся у скал неподалеку от перевала Шурден, снова сошлись пути Якова Николаевича Алейникова и бывшего его подчиненного Алексея Валентика...

В первой половине августа сорок третьего, вскоре после освобождения Орла, прифронтовая оперативная группа Алейникова была приказом руководства ликвидирована, сам он был назначен начальником новой специальной группы, полгода почти вылавливал в Орловских и Брянских лесах скрывавшихся там полицаев, предателей и всякого рода отребье, замаравшее себя сотрудничеством с оккупантами, а также оставленных фашистами в нашем тылу диверсантов. Засады и погони, перестрелка и самые настоящие бои с применением пулеметов и гранат являлись для Алейникова повседневным обычным делом, но ни одна пуля или осколок по-прежнему его не тронули, по-прежнему он был словно заговоренный.

Там же, в Орле, он удочерил Ольку, она поселилась в небольшом полуразрушенном при бомбежке домике, во дворе которого росла обгоревшая березка.

Перед этим у них состоялся такой разговор:

– Яков Николаевич? Зачем вам... чтобы я вашей дочерью стала?

– Видишь ли, Оля, - ответил он, помедлив, - жизнь моя не очень сложилась... Все один я, все один... Была у меня жена, взял я ее с ребенком. Но... мальчик утонул в реке, к несчастью. Я его очень любил. А жена от меня ушла... Жениться снова мне и поздновато будто, да и не хочу. И ты одна, Оля. Вдвоем нам будет хорошо.

– Так никого-никого у вас и нет из родных?

– Родители давно умерли. И единственный брат перед войной скончался во Владивостоке, а его жена - уже во время войны. Она была сердечница. У них осталось четверо детей.

– Вот их и возьмите после войны.

– Где они, неизвестно. Детей, как мне сообщили, в детский дом куда-то определили.

– Разыщете после войны.

– Конечно. Но это все мальчики. А я хочу, чтобы у меня была дочь.

– Яков Николаевич, да я же взрослая, скоро у меня у самой будет ребенок.

– Ка-ак?!
– удивился он.

Тогда она все рассказала ему о Семене.

Он выслушал ее, ни разу не перебив, и проговорил:

– Значит, и дочь, и внук у меня будут сразу! Это же просто здорово!

– Почему внук? Может, внучка...

– Пускай внучка. Ах, Оленька, умница!

Умница она или нет, Олька тогда этого не знала и не думала об этом, но, прислушиваясь к зарождающейся в ней жизни, почему-то часто и беспричинно плакала.

С заданий Алейников возвращался усталый, пропахший гарью, как береза во дворе, но неизменно веселый и часто говорил:

– Кончится война, Оленька, отыщу я детей своего брата, и заживем! Буду я отцом большого семейства, о чем я всю жизнь мечтал.

В начале сорок четвертого его перевели в Харьков, где он занимался тем же делом, что и в Орле. Там Олька и родила Ирину. А в конце лета, как специалист по ликвидации антисоветского подполья, был направлен со специально сформированной группой в Черновицкую область, где особенно бесчинствовали банды оуновцев.

Начальник Черновицкого управления государственной безопасности подполковник Решетняк сам встретил его и Ольку с дочерью на руках. Скрывая удивление, спросил:

– Жена?

– Дочь, - коротко ответил Алейников.

Из вагона вышел неизменный спутник Алейникова во всех его делах Гриша Еременко, взял у Ольки девочку. Алейников пояснил:

– А это мой шофер. Мы давно вместе.

И хотя последняя фраза была не очень понятна, Решетняк переспрашивать ничего не стал.

Через час Яков сидел в его кабинете, и начальник управления, поблескивая изморозью на висках, рассказывал:

– С Советской Украиной Северная Буковина воссоединилась за год до войны. Всего за один год жизни при Советской власти многие, в сущности, еще и не разобрались, что к чему, а тут почти трехлетняя оккупация. Черновицы освобождены, как вы знаете, лишь нынче в конце марта. Какие благоприятные условия для разгула всякой антисоветчины! И фашистская разведка этим не могла не воспользоваться, сформировала на территории области несколько банд украинских националистов. Сколько их, мы даже на знаем. Они скрываются в горах и в лесах. Их правило - жестокий, беспощадный террор. "Здесь власть не Советов, а наша, - запугивают они население.
– А наша власть самая жестокая". Любого, кого оуновцы заподозрят в сочувствии Советской власти, они беспощадно уничтожают, творят над ними жестокие изуверства. Если сочтут, что Советской власти сочувствует большинство жителей какой-нибудь деревни или хутора, уничтожают целиком поселение, всех поголовно убивают, женщин и девочек предварительно насилуют. И снова скрываются в горах. Особенно отличается банда некоего Кривого. Недавно эти бандиты захватили трех наших чекистов, принародно жестоко казнили их. У всех, у мертвых уже, вырвали сердце... Так, мол, будет с каждым, кто примет и будет защищать Советскую власть.

– Все это я знаю, - поморщился Алейников.

– Да, знаете, - сказал Решетняк.
– Но я говорю это, Яков Николаевич, затем, чтобы вы почувствовали, что обстановка здесь иная, чем, скажем, в Орле или Харькове, где вы работали. Здесь рядом граница, оттуда фашисты координируют деятельность всех банд, оттуда бандиты получают деньги, обмундирование и даже продукты питания. А главное - оружие и боеприпасы. И туда же в случае чего бандиты надеются уйти. Потому и наглеют до беспредельности. Вот...

Решетняк вынул из ящика стола крепкую намыленную бечевку с небольшим никелированным колечком на конце.

– Что это?

– Бандеровская удавка. Ловко они ею действуют. Накинут - и готов. Вскрикнуть не успеешь. Всем нашим чекистам такие разослал Кривой.

– И как? Боитесь?

– Лисових бояться - в лес не ходить, говорят у нас, - усмехнулся Решетняк.
– Но наглость какая! И тебе пришлют, если узнают, с чем прибыл.

– Что ж, с банды этого Кривого и начнем, - сказал Алейников.
– Что это за человек? Есть о нем какие-либо сведения?

– Какие сведения?
– Решетняк, бросив удавку на стол, встал и пошел к стоящему в углу сейфу.
– Скрывается банда где-то в горах, недалеко от Вижницы. Понарыли там схронов и живут в земле, как лисы. Потому местное население и зовет их лисови. В банде у него человек около ста. А сам Кривой... Во время войны тут в одном из сел Путильского района была фашистская разведывательно-диверсионная школа. Она называлась "Меструпп-24", готовила диверсантов из местных бандеровцев и всяких уголовников. Последнее время фактическим хозяином школы и был этот человек по кличке Кривой. Настоящей фамилии его мы не знаем. Но у нас есть его фотография.