Чтение онлайн

Корешки и кусочки коры, намокшие сухие стебли, какие-то колоски, привядшие цветы и жухлые листья влажно поблёскивали, распространяя приятный терпковатый аромат.

Бабка и сама пахла похоже — маленькая, сухонькая, почти невесомая, она давно насквозь пропиталась лесным духом.

— Плохи дела, Игнаш, — присев на табурет, она принялась стаскивать перепачканные грязью чувяки.

В красноватых бликах, исходивших от печи, её лицо искажалось, представляясь огненным. Чудным.

— Ты не узнала то, что хотела? — потухшим голосом спросил Игнат. Хоть и убеждал себя, что у бабки вряд ли что-то получится, но в глубине души всё же рассчитывал на удачный исход.

— Всё узнала. И обряд проведу. Только, боюсь, не помогу, тебе, маё сэрца.

— Почему? Ты же говорила — всё получится!

— Так раньше думала. До лесу. Боюсь, что теперь не сдюжу, Игнаш. По всему выходит — не прост твой праклён*.

Гана поправила выбившиеся из-под косынки волосы, и негромко хлопнула в ладоши.

— Праменьчык**! Опять дрыхнешь, негодник? Где мои любимые тапки?

За печкой брякнуло, а потом заворчало. Меховые тапочки с мордами зайцев повлеклись по воздуху в сторону бабки.

— Так-то лучше. И чайник поставь. Горло саднит, прохватило меня на болоте.

— Ты и на болото ходила?

— И туда тоже. Пошепталась кое с кем, кое-чего набрала.

Бабка смолкла и задумчиво уставилась на огонь, а Игната так и подмывало расспросить её дальше, поговорить с ней о проклятье.

— Что значит — не простое проклятье? — чуть помявшись, он задал новый вопрос.

— То и значит… — Гана ответила не сразу. — Бывает, что праклён на человека наложен. С таким проще работать. А бывает, что на род. Вот и твой — из родовых.

— Но как ты поняла?

— Подсказали, — неохотно призналась бабка и неожиданно спросила. — Ты выходил нынче? Гулял?

— Пару раз. Покурить. А что? — Игнат удивился вопросу.

— Машину видал на въезде? Красного цвету. И номера ненашенские.

— Машину-у-у? — задумался Игнат. — Может, девчонки оставили? — он вспомнил симпатичную парочку. — Крутились какие-то на улице. А это важно?

— Девчонки… девчонки… — забормотала Гана. — Где же сами-то? К кому приехали?

— Понятия не имею. Может, к родне? Они дом, что напротив рассматривали. Я их спугнул.

— Закидку***? — встревожилась Гана. — Всё одно к одному! Вот гарцуки и разлетались, почуяли скорые перемены!

Обернувшись к печи, она сердито прикрикнула:

— Что ты копаешься, прамень! Чайник вскипел, нащипай в него трав, что пятого дня собирала. Да хватит прятаться. Здесь все свои.

Послышался недовольный бубнёж, и низенькая мохнатая фигура в расшитой узорами рубахе похромала от печи к столу. Потянув из мешочка несколько высохших былок, хатник накрошил их в пузатую чашку и щедро залил кипятком.

— Твой помощник? — Игнат видел хатника первый раз в жизни. Появление диковинного существа он воспринял на удивление спокойно — после всего, что случилось за последнее время, поразить его было трудно.

— Помощник, — Гана с шумом захлебнула горячий чай. — Он да домася Малинка. Без них я бы с хозяйством не справилась.

После такой похвалы, хатник ткнулся лохматой башкой бабке под руку, и та почесала его за ушами, как кота.

— Комнату настоем перемыли? Окурили полынью? — поинтересовалась бабка, выпутывая из шерсти существа свалявшийся ком.

Хатник кивнул и неразборчиво замычал.

— Знаю, что Малинка её не выносит. Но без полыни обряд не пройдёт.

— Ты всё же попробуешь? — Игнат с благодарностью посмотрел на знатку.

— Попробую, маё сэрца. Ведь обещала. Ты только чуда не жди.

Допив чай, Гана собрала в плошку кое-что из разложенного сушиться сырья и поманила Игната за собой.

Они прошли через комнаты и завернули в тупичок. Перед небольшой притворённой дверью томилась толстенькая старушонка в сарафане и платке, нижнюю часть лица её скрывала плотно намотанная тряпица.

— Всё готово, Малинка? — бабка приоткрыла дверь.

Из темноты дохнуло жаром, потянулся терпкий резковатый душок.

— Проходи внутрь, Игнаш. Не стой на порожке. Я пошепчусь с Малинкой, и сразу начнём.

Игнат послушался и только шагнул вперёд, как сразу знакомо повело голову, а мир завертелся каруселью.

Нащупав табурет, он сполз на него, глубоко вдохнул спёртый застоявшийся воздух, надавил на точку над верхней губой, как рекомендовал когда-то лечащий врач. Постепенно кружение улеглось. Его попустило.

Такое часто бывало после аварии — Игната внезапно начинало штормить. Он свыкся с этими внезапными припадками, научился справляться с ними. После аварии многое в его жизни поменялось. И стали приходить тревожащие сны.

Самый первый он увидел ещё в больничке, когда только прочухался после операции. Игнату приснилась женщина. Незнакомая. Странная. Кажется, дело происходило в лесу. Он отчётливо запомнил деревья и запах стоячей воды! Никогда раньше он не ощущал запахи в снах. Они проявились только в этом, раз за разом повторяющимся сновидении.

Поначалу Игнат видел лес, мерцающий зеленоватым огонёк среди мрака да чувствовал холод узкой безвольной руки в своей руке. Влажные стылые губы спутницы беспрерывно повторяли: «Загаси свечу, загаси свечу, загаси свечу!», и полные страсти его поцелуи совсем не согревали их. Напрасно он старался, напрасно сжимал в объятиях покорную свою добычу — её ничто не могло расшевелить. Она то начинала трястись, то пронималась плакать. И запах тухлятины становился всё сильнее и сильнее.

Лицо красавицы постоянно менялось. Игнат не смог бы описать его теперь. Он помнил лишь глухую черноту глаз и волосы — длинные, русые, густые.

Когда он наконец разжал объятия, она отползла как можно дальше, а потом поднялась на ноги и закричала.

Слова проявлялись постепенно, впиваясь острыми стрелами в сердце:

— Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!!

Она повторяла одно и тоже, всё громче и громче, а потом переходила на визг. Пронзительный и истеричный, он ввинчивался под кожу, туда, где залатали черепушку пластиной, и от боли Игнат отключался.