Чтение онлайн

Вот и сегодня, первыми посетителями аптеки стали Шнайдеры, кенигсфрау Шнайдер с дочкой. Лили обратила внимание на горделивую осанку посетительницы, и не могла не заметить облупившиеся носки туфель у госпожи, вытертое пальто — сколько бы вошедшие не пытались сохранять высокомерный вид, было понятно, что война коснулась и эту семью.

Юная кенигсфройляйн Шнайдер, златокудрая девочка лет 10, демонстрировала хорошие манеры, и все немного стеснялась обтрепанных рукавов и воротничка на своем бархатном платье.

Лили, как обычно, сделала вид, что ничего не заметила, обсудила с вошедшими привоз консервов на черном рынке, продала маме с дочкой сироп от кашля для девочки, и настойку липы и лаванды от мигреней для матери. Фрау Шнайдер, расплачиваясь, все же не удержалась и поведала, что ее супруга взял на работу известный обувной фабрикант, солдатам, мол, нужны сапоги, и работник без должного опыта, но старательный и внимательный, всегда будет в цене. Жаль, конечно, что аристократам приходится работать, добавила фрау, но времена нынче не те, совсем не те, а ее благоверный никакой работы не чурается.

После Шнайдеров в аптеке появилась Маддалена, яркая броская красавица. Лили не знала фамилии этой женщины, а Лелек тихонько шепнул ей, что посетительницу видели в дансинге с бравыми гвардейцами. Лили бросились в глаза новехонькая шуба, блестящие от сапожного крема ботики, переливающееся платье из китайского шёлка под верхней одеждой.

Контраст с предыдущими посетительницами оказался разительным. Видно было, что женщина сумела устроиться и в это непростое время. Маддалена попросила подводку и карминную помаду. Лелек покупал на черном рынке косметику у контрабандистов, вот для таких вот покупательниц, хотя в последнее время, всякие притирания для лица и такие вот безделушки покупала только Маддалена.

Через несколько дней подтвердились и слухи о легкомысленном поведении женщины. Утром Лили возвращалась с рынка, она смогла купить не только бидон неразбавленного коровьего молока, но и разжиться свежими куриными яйцами. Лили спешила домой, собираясь приготовить сытный завтрак себе и Лелеку.

Ее внимание привлекли приглушённые рыдания, доносившиеся из ближайшего проулка. Девушка завернула в подворотню, пошла на звук плача, и увидела избитую Маддалену, у новехонькой шубы женщины были разорваны рукава, на скуле несчастной красовался синяк, а французская подводка, купленная недавно у Лелека, оставила на лице Мадди некрасивые разводы.

— Что, аптекарша, и ты тоже меня презираешь? — всхлипывая, спросила женщина.

— Давай я помогу тебе, — Лили помогла подняться избитой женщине, и сделала вид, что не услышала вопроса. — Кто же тебя так?

— Наши бравые кенигсгвардейцы. И ты даже не спросишь, за что?

Лили покачала головой и повела Маддалену в аптеку.

— Я предательница, аптекарша, я коварная предательница. Мне претит батрачить в трудовых лагерях за кусок хлеба, на фабриках за два куска хлеба, который давно уже на хлеб не похож. Ты знаешь, что забрали Шнайдеров?

Лили вспомнила, что фрау Шнайдер должна была прийти за новой порцией микстуры от мигреней, и так и не появилась.

— Шнайдер работал на обувной фабрике у Коха. На самом деле работа на фабрике — всего лишь прикрытие, Кох помогал семьям сбежать в Швейцарию. Мне рассказала об этом его любовница, мы ходим к одному куафюру. Я выдала его, аптекарша. Коха расстреляли, Шнайдера должны были депортировать, госпожа Шнайдер с дочкой поехали вместе с ним. Я не знаю, что с ними стало, может, попали в лагеря, а может, что и похуже. Ты знаешь, что цыган целыми семьями наши бравые гвардейцы отправляют в газовые камеры? Неугодные семьи, семьи грязнокровок тоже. Мне их не жаль, и я тут вовсе не пытаюсь умаслить свою совесть, откровенничая с тобой. Я просто хочу по — людски жить, аптекарша. Хочу сытно есть и спокойно спать, и не хочу думать, что завтра гвардия придет и за мной тоже. Вот увидишь, рано или поздно за всеми придут, за всеми…

Маддалена заканчивала рассказ уже в аптеке. У Лили то и дело опускались руки с бинтом, смоченным в скипидаре, которым она обрабатывала синяки женщины. Неужели фрау Шнайдер больше нет, и ее милой златовласки — дочки тоже?

Девушка щакончила обрабатывать раны Маддалены. Проснувшийся Лелек в мятом халате стал открывать какие — то ящики, потом, найдя нужное, вывалил перед женщиной коробочки с косметикой.

— На. Дарю. Найди себе другую аптеку. Выход найдешь сама.

Когда за прихрамывающей женщиной закрылась дверь, Лили, плача, бросилась к Лелеку.

— Это война, Лили, это война. Здесь нет ни правых, ни виноватых, — Лелек гладил девушку по голове. — Кажется, мы с тобой остались без завтрака.

Лелек знал о депортированных и пропавших без вести гораздо больше, чем рассказывал Лили, однако, несмотря ни на что, оставался в аптеке, стараясь помочь жителям квартала. Он мог бы уехать, так как относился к свободным гражданам, и с его родословной был полный порядок. Но Лелек не покидал закрытый квартал, в последнее время Ковальски и вовсе все чаще отпускал лекарства в долг. В очередную свою вылазку из города он заложил в ломбарде парюру, доставшуюся от маменьки. Полученных денег должно было хватить на какое — то время. Матушка Лелека совершила чудовищный мезальянс. Дочь графа выскочила за конторского служащего, наплевав на волю родителей, желавших пристроить кровиночку повыгоднее. Юная графиня доверилась своему сердцу и ничуть об этом не пожалела, отец Лелека окружал жену, а затем и появившегося сына любовью и заботой. От маменьки остались драгоценности, да медальон с фотографией, где юная девушка радовалась жизни и любимому мужчине. Лелек решил, что медальон пока продавать не будет.

Шло время, и жить становилось все сложнее и сложнее. Кенигсгвардейцы запретили жителям квартала выходить за пределы стены, и стали зверствовать еще больше. Теперь людей регулярно собирали на площади, и стражники зачитывали списки тех, кто по каким — то неведомым причинам, признавался неблагонадежным. Власти разлучали семьи — те, кто пытался возмущаться, получали сапогами по ребрам или пулю в лоб.

Теперь в аптеке круглые сутки находились люди. Посетители старались улыбаться, читали контрабандную прессу, которую неведомым образом доставал “из — за стены” Юлиус, делали вид, что радуются победам кенига, и притворно сочувствовали потерям войск союзников. Почти все считали, что война будет еще длиться и длиться. Почти все знали, что скоро придет и их черед, или их близких.

Иногда Лили казалось, что жизнь в обнесенном стеной квартале страшнее боев и бомбежек. Они с Лелеком не успевали привыкнуть к кому — то, как сразу же становились свидетелями того, как этого человека забирали. Очень часто за депортируемым следовала вся семья. Лили больше не верила в уверения Лелека о том, что семьи отправляют в трудовые лагеря, работать на поля или на заводы, строить величие кениграйха.

Лелек, как мог, помогал жителям квартала и в этих безвыходных ситуациях. Отправляясь за заказанным морфием, порошками и тинктурами, Ковальски, по просьбам жителей, прятал у доверенных людей “за стенами” немногое нажитое оставшихся в квартале людей. И конечно, аптекарь регулярно снабжал опиатами и стражу, надеясь тем самым умилостивить кенигсгвардейцев, веря, что алкогольно — наркотическое забытье уведет церберов в мир грез, и на какое — то время отвлечет от мирской суеты.

Лили бежала домой, сегодня стражники объявили об очередной депортации. Девушка все думала, кого отправят из закрытого города на этот раз. Лили заметила мальчишек, играющих в футбол. Если еще полгода назад ребятня была похожа на обычных играющих детей, мальчишки весело носились по мостовой, гомонили, иногда переругивались из — за недостаточного умения своих товарищей играть в футбол.

Сейчас же Лили бросилась в глаза их прозрачная худоба, и затравленные глаза, и готовность бежать врассыпную при малейшем звуке шагов или поскрипывания по дороге автомобильных шин.