Чтение онлайн

Я не замечала, как над головами жителей кениграйха сгущались тучи событий, как великий кениг продолжал приводить в исполнение только ему одному известные прожекты, а люди, вчерашние братья и сестры, шли стеной друг на друга, клеймили тех, с кем ещё вчера делили кров, стол и постель.

Единым и дружным фронтом профессора и светила медицины выступили по радио, разразились гневными воплями и подписали манифест в адрес тех несчастных, что не пожелали стать обладателями хлебной карты. Якобы люди с нечистой кровью несут тиф и проказу, и только добропорядочные жители кениграйха чисты и помыслами, и телом, а грязнокровок нужно подвергнуть всеобщему осуждению и отвсюду изгнать.

Я каждый день становилась свидетелем унижений тех, кто еще вчера был братом, сестрой, подругой, сидел за одной партой с соседом в школе и ел один хлеб за прилавком или у станка.

У Гретхен, моей подопечной, в классе была девочка, Ида, малышка смешливая, юркая и очень веселая, она всегда приветствовала меня, когда я приводила Грету на монастырский двор, ожидая своей очереди расписаться в журнале. Не столь давно Ида упала в лужу, монахини, конечно же, разыскали матушку девочки, чтобы та помогла дочери принять подобающий кенигсфройляйн вид.

Достопочтенная фрау примчалась со сменным гардеробом, однако, не тут-то было — чтобы ступить на двор монастырской школы, необходимо подтверждать чистоту крови, и за этим зорко следит внушительный стражник, к чьему присутствию все привыкли и давно смирились. У матушки Иды не оказалось ни хлебной карты, ни аусвайсов, подтверждающих чистоту крови. Узнав об этом прискорбном факте, дежурная монахиня неодобрительно поджала губы, а страж с презрительной усмешкой отпустил нелестное замечание.

Я хотела было предложить свои услуги, мне ничего не стоило отвести Иду в уборную и помочь девочке привести себя в достойный вид.

Блюститель порядка, или вернее, красной карты, преградил мне путь, мол, добропорядочным гражданам не следовало оказывать никакой помощи гражданам недобропорядочным. Малышку Иду вывели на пятачок перед школой, и ее бедная матушка вынуждена была переодевать дочку под любопытными взглядами горожан.

Единственное, что я смогла сделать — это послать девчушке порыв теплого ветра, который согрел ее в мозглый осенний день. В тот день не смогла удержаться от слез, и вместе со мной плакало небо. Мне было больно от того, что кровь-то у всех одинакового, как пурпур, цвета. А Идина матушка, видя мое заплаканное лицо, подбодряюще мне улыбалась тогда, хотя унижению подверглась именно она.

Как много надежды могут подарить письма. С замиранием сердца я ждала потертых коричневых треугольников, где Карл называл меня радостью своего сердца, светом очей, говорил, что засыпает и просыпается с мыслями обо мне, он говорил, что мы обязательно обвенчаемся и создадим новую семью.

Карл успокаивал меня, когда я говорила ему, что безродная, он в каждом письме обещал мне, что мы поженимся, что обязательно преодолеем все препятствия, что никакие аусвайсы нам не будут помехой, а я верила ему, я очень хотела верить, так же как и хотела верить, что все лишения, которые терпят жители кениграйха — во благо.

Однажды я отправилась за Гретхен в школу, шла мимо серой, уставшей толпы, мимо мрачных извозчиков в своих экипажах, представительных дам, которые обнимали свои коробки из шляпных магазинов или почему-то обязательно обнимали болонок, будто бы внезапно не стало других собачьих пород. Я шла мимо бдительных стражей кенигсвардии, мимо изможденных рабочих, вечно голодных мальчишек, которые клянчили овощи у зеленщика или выпечку у пекаря, я шла мимо благообразных дам, нагруженных корзинами с покупками. В кениграйхе царила стылая сырая осень, а в моей душе нежным робким цветком цвела любовь.

В каждом письме я писала Карлу, как прошу силы природы уберечь его от промозглых холодов и колючих ветров, от шальных пуль и врагов кениграйха. Но я знать не знала, что мой, как я тогда думала, возлюбленный, даже не видывал фронта.

Одним осенним днем я забрала свою воспитанницу, Грету, из школы, видя, как девочка бледна и грустна, предложила ей прогуляться в осеннем парке, находящемся в центре города. Деревья в парке радовали причудливыми одеждами — золотисто-прозрачной листвой, багряными мантиями, вечнозелеными накидками. Мы с Гретой облюбовали уединенную лавочку возле раскидистого клена, девочка тихонько делилась со мной школьными новостями, когда к нам приблизилась дама. Нет, не так — ДАМА. Женщина величаво подплыла к нам, и проговорила, почему-то глядя на меня снизу вверх:

— Кенигсфройляйн фон Рёкер?

— Я просто Клара Рёкер, госпожа.

Я успела заметить и отделанный мехом добротный плащ, и новомодное, элегантное платье-рубашку с золотым шитьем, из-под которого выглядывали строгие кожаные туфельки из блестящей кожи. Дама открыла элегантный ридикюль из крокодиловой кожи, и достала оттуда пачку моих писем.

— Гретхен, — попросила я, предчувствуя беду, выражение лица незнакомки не предвещало ничего хорошего — посмотри пожалуйста, там, на том дереве, скакала белка, может, тебе удастся увидеть даже бельчат.

Девочка понимающе кивнула и побежала к ближайшему дубу. Мадам, увидев, что моя воспитанница отошла, стала зачитывать вслух мои письма, те трогательные наивные отрывки, где я признавалась в своих чувствах и надеялась на венчание.

— Милочка, — дама элегантно присела на краешек скамейки, — Вы же понимаете, что у Вас с Карлом, с ненаследным князем не может быть ничего общего? Почему Вы тешите себя иллюзиями? Мир не без добрых людей, подсказали, как Вас обнаружить, а то бы Вы, наивное создание, продолжали бы подвергать себя позору и дальше.

Оказалось, что над моими письмами потешалась вся дивизия, и действительно, листки бумаги были в грязных пятнах и разводах от стаканов с вином, оказалось, что за Карла уже сговорена юная герцогиня из благополучной страны, а страна эта не вмешивалась в политику кениграйха, и туда Карла обязательно переведут в посольство. Оказалось, любовь Карла — его красивые слова, его ухаживания, его приезды в город — наши разухабистые пляски на городском празднике, прохладные и горячие каштаны, которые он покупал мне у старого Николаса — его слова, слова, слова, все его чувства — фикция.

— Вы же не настолько наивны, милочка, — матушка Карла будто бы брезговала называть даже мое имя, — чтобы надеяться на свадьбу? Карлуша еще юноша, в нем играет горячая кровь, он просто хотел с Вами позабавиться. Я к Вам из женской солидарности пришла.

— Благодарю Вас, мадам, — я нашла в себе силы подняться, забрать мои письма, — меня ждет служба. Не извольте беспокоиться, Вы больше не услышите обо мне. И будьте любезны передать ненаследному князю, чтобы более не утруждался мне писать.