Чтение онлайн

Я не видела, каким задумчивым взглядом меня провожала герцогиня фон Бауэр. Я подошла к Гретхен — мы с ней все-таки увидели забавного бельчонка, который ловко скакал с ветки на ветку. В доме Гретхен, после того, как мы с моей воспитанницей подготовили все уроки на день грядущий, я нарочно попросила у кухарки самой тяжелой работы, и весь вечер отмывала от гари медные кастрюли.

А вечером уже дома, когда я собралась смыть с себя кухонный дух, я обнаружила в своих волосах вшей. Я натерла корни чесноком и всю ночь вычесывала пряди частым гребешком. Я вспоминала бабушкины слова, как она говорила о том, что вши — это вовсе не хворь, они появляются во время великих бед, как личных, так и в государстве. Я вспоминала все бабушкины предупреждения, и понимала, что бабушка, как всегда оказалась права. По моим щекам крупными горошинами катились слезы, а Норберт, милый мой питомец, пытался меня утешить, почти как человек, и даже едкий чесночный запах его не отвращал.

Следующий день выдался выходным, мне не хотелось вставать, не хотелось никуда идти, моим убежищем стала сырая комната, я безучастно смотрела на чернильные разводы плесени в углах и думала, сколь же никчемна моя глупая жизнь. Даже любовь, даже первые робкие поцелуи — иллюзия. Я уставилась невидящим взглядом на следы плесени и даже не услышала, как ругается тетушка Эмма, поднимаясь на мой чердак. Старушка ругалась на Норберта, называла его стервецом и шерстяным мошенником, я не слышала, как требовательно мявкал мой питомец.

— Батюшки светы, — воскликнула склочная соседка, увидев, как я раскачиваюсь из стороны в сторону, — это что тут у нас такое?

Я не видела, как тетушка Эмма — достала из-за ширмы лоханку, где я обычно моюсь, не видела, как она откуда-то натаскала воды, залила моим же отваром ромашки. Меня привела в чувство обжигающе горячая вода, пахнущая почему — то летним лугом.

— Сейчас, моя милая, — бормотала женщина, — сейчас мы смоем с тебя чесночный дух, и пойдем с тобой пить чай, малиновый, с горными травками.

Тетушка Эмма закутала меня в свое пальто, позвала Норберта — "ну, шерстяное чудовище, пойдем, налью тебе молока, заслужил". В комнатушке тётушки Эммы чадила дровяная печь, на которой томился видавший виды чайник. Соседка ловко разлила чай, сунула мне в руки печенье, и велела:

— Ешь и пей, и слушай старую женщину. Вижу, добралась до тебя мадама, да? Так вот, девонька, это я натравила на тебя энту цербершу. Ганс сказывал, слизняк этот, Карл, пороха даже не нюхал и фронта не видывал, обретается в канцелярии, секретарем у полковника. А тебя, милая моя Клара, он хотел того… даже своим товарищам, чтоб им черти снились, рассказывал, как он тебя очарует, околдует, поматросит и выкинет куда подальше, будто ветошь какую. Что могла, то и сделала. Ты плачь, девочка, плачь, — тетушка Эмма гладила меня по мокрой голове, — кот-то твой, вон куда человечней оказался, погодь, милая, я твоему мурлыке молока обещала.

А меня будто прорвало, я плакала и думала, что не вмешайся тетушка Эмма, конец у моей истории любви оказался бы куда бесславнее, думала я и о том, сколь обманчива наружность. Карл оказался….а тетушка Эмма, которую я всегда считала склочной старухой, не поленилась отыскать маменьку Карла, чтобы таким вот образом защитить мою честь.

— А слышала ли ты, Кларочка, что творится в Трицштайне? Говорят, там люди… пошли против кенига! Ох, не к добру это, милая, не к добру!

Я слушала бормотание тётушки Эммы, кивала, а сама думала о том, в какие лихие годы мы живём. Еда с каждым днём всё дороже и дороже, по громкоговорителю только и твердят, что о победах, и вскользь упоминают наших павших соотечественников. А мы каждый день славим кенига, и новый строй, что он создал. Я рассказала тётушке Эмме о том, что непокорные души есть и у нас.

Далеко не все согласны с тем, что для жизни и работы необходима хлебная карта.

На рынке мне довелось услышать шепотки, что таких несогласных, будь то приказчики, купцы, имперские служащие кениграйха, переводят на подсобные работы, а то и вовсе отправляют работать золотарями (*на мусорку).

Поделилась я и тем, что не столь давно стала свидетелем удивительного события. Без хлебной карты, паспорта здоровья и паспорта партии невозможно и попасть в храм знаний, будь то школа, университет или библиотека.

Несколько дней назад я шла на рынок, проводив свою воспитанницу в монастырскую школу. Совершенно случайно я стала свидетельницей другого урока, у городской ратуши. Седой и немного смешной профессор, размахивая руками, вещал перед учениками, усевшимися вокруг него, о нравах Спарты.

Оказывается, младенцев купали в вине, чтобы проверить их способности к выживанию, плач несчастных существ игнорировался, так бедных спартанцев сызмальства приучали к темноте. Одежду мальчикам разрешали только с 12 лет, а до того они спали, босые, голодные и холодные на улице.

Должна признаться, я заслушалась, и не только я одна. Профессору внимала вся площадь — торговцы, зеваки, чинные дамы с зонтами и нарядными, будто с глянцевых открыток, детьми, вечно спешащие стражи порядка и извозчики, лавочники, лоточники, мужская праздная публика. Во время того урока даже сорванцы перестали играть в футбол капустным кочаном, а потом растроганный мясник подарил профессору кровяную колбасу и свиную рульку.

Так наставник хотел донести свет знаний до тех, кто лишён хлебной карты. Я поделилась с тётушкой Эммой и тем, что комитет кениграйха по культуре перевел самоуправца в уборщики. Однако, как вполголоса потом шушукался мясник на рынке, профессор и там нашел выход.

Тетушка Эмма поохала, поахала, а потом, увидев из раскрытого окна, как мальчишки залезли на яблоню в ее садике, истоптали ей все эдельвейсы, побежала разгонять сорванцов. Я не смогла сдержать улыбку. Жизнь продолжается. Тут замурлыкал Норберт, смешно тряся головой и усами, белыми от молока, я вспомнила, что хотела затеять стирку, в воскресенье у фонтана, где обычно стирали женщины, было малолюдно, и хотела попробовать вытравить плесень со стен своего жилища. Но тогда я знать не знала, что ещё увижусь с Карлом.

Я училась жить с разбитым сердцем, хотя и моя гордость тоже болела. Карл с тех пор не прислал мне ни одного письма, видимо, маменька его просветила о нашей с ней встрече. А я с тех пор перестала любить письма. В те дни, когда моя любовь растаяла, будто ночь, сдавшаяся перед силой рассвета, я забыла о сердечных переживаниях, и с куда большей горечью наблюдала за происходящим в кениграйхе.

В конце октября вся страна готовилась к празднованию Нового года, в разгар осени, по новому летоисчислению. Люди с натужной радостью протягивали к солнцу руку, демонстрировали хлебные карты и желали собеседникам: "Счастливого конца и не менее счастливого начала". Счастье это оказалось также эфемерно, как и внезапно смещенный праздник.

Именно в те дни я поняла, что вся наша новая жизнь в кениграйхе, все столь тщательно, деланно — счастливо навязанные нам ценности — такая же химера, как и моя неудавшаяся любовь.

Каждая беда, вольным или невольным свидетелем которой я становилась, будто бы вколачивала гвоздь в мою и так кровоточащую душу.

Юного студиозуса, одного из лучших учеников в известной в нашем городе альма-матер, забили камнями, за то, что его кровь оказалась недостаточно чиста.

Хозяйку придорожной таверны, прилюдно отказавшейся требовать хлебные карты вместе с аусвайсами здоровья и чистоты крови у посетителей, жандармы забрали в каталажку. То, что поразило меня больше всего, люди просто стояли и смотрели, как бедная женщина кричала, что мы не овцы, и как ей заламывали руки бравые кенигсвардейцы. В толпе просто глазели на нее, как на цирковую диковинку, и неодобрительно шептались. А мне бравый служитель полиции, когда я попыталась высказаться в защиту несчастной, отвесил пощечину. "Законы кенига надобно соблюдать, ибо закон един для всех," — сказал мне тогда страж. А женщина, по словам гвардейцев, оказалась вообще грязнокровкой. Грязнокровок следовало всячески исключать из жизни славного кениграйха.