Чтение онлайн

Пытаясь занять себя чем-то полезным, Екатерина Алексеевна принялась за разбивку сада в Ораниенбауме. Предвидя, что муж не даст ей и клочка своей земли, она попросила князя Голицына, хозяина прилегающих земель, продать ей часть, так как они свою землю никак не использовали. Купчая была сделана без промедления. В остальное время Великая княгиня совершала прогулки пешком, верхом или в кабриолете, и, когда бывала у себя в комнате, читала, делала записи в тетрадь, но более всего размышляла о событиях, связанных с арестом фельдмаршала Апраксина, кожей предчувствуя, что впереди ее ждут не самые лучшие времена.

В Ораниенбауме стало известно, что 14-го августа произошло сражение при Цорндорфе – одно из самых кровопролитных не то, что за войну, но и за весь век, понеже потери каждой из сторон насчитывали свыше двадцати тысяч человек – убитыми и пропавшими. Поговаривали, что сам принц Август Саксонский бежал с поля боя без оглядки. Убитых токмо русских офицеров насчитали более тысячи двести. В обществе говорили о победе русского оружия, но все тайно перешептывались, что потери обе стороны понесли равные, так что в течение трех дней после битвы ни одна из двух армий не смела приписать себе выигрыша. Лишь на третий день прусский король велел служить молебствие в своем лагере, а российский генерал Фермор – прямо на поле сражения.

Горе императрицы Елизаветы Петровны и ее подданных было безмерно. Всех столь впечатлили детали сей битвы, что еще спустя долгое время повсюду слышались сожаления о произошедшем. Многие плакали о погибших близких друзьях и знакомых. Несколько дней гулко звонил колокол по убитым солдатам, генералам и тем, кого ранило или кого взяли в плен. Через некоторое время, после расследования военных действий, было признано, что военные действия генерала Фермора велись неразумно и недальновидно. Войско его ненавидело и не имело к нему никакого доверия. Двор его отозвал и назначил генералом графа Петра Салтыкова, коего направили из Украйны, а пока тот добирался до армии, отдали командование генералу Фролову-Багрееву, но с секретным предписанием ничего не делать без генерал-лейтенантов графа Петра Румянцева и князя Александра Голицына, шурина Румянцева. Румянцева обвинили в том, что, когда он с корпусом в десять тысяч человек находился на высотах, откуда слышно было канонаду близкого сражения, он не пришел на помощь. Графу Румянцеву не понравилось, когда его шурин, князь Голицын, придя после сражения к нему в лагерь, поведал ему о страшной бойне. Намек Голицына он воспринял как навет, нахамил ему и отказался его видеть, назвав самого Голицына трусом, каковым тот никогда не являлся. Вся армия знала о неустрашимости князя Голицына паче, нежели о храбрости графа Румянцева, человека безответственного, ленивого и безалаберного. Однако бесполезно было что-либо доказывать – ему все сходило с рук. Все знали тайну его рождения: он был побочным сыном самого Петра Первого, родным братом императрицы Елизаветы.

Екатерина попросила Станислава некоторое время не показываться при дворе, объяснив ему, что его постоянное присутствие раздражает Петра Федоровича. Граф Понятовский сознавал, что Екатерине, пять месяцев носившей под сердцем ребенка, хотелось как-то снять тяготившее ее напряжение, и две недели, изнывая от тоски по ней, он не появлялся.

Зная, что всякое празднество приятно Петру, Великой княгине вздумалось дать в честь Его Императорского Высочества праздник в ее новом ораниенбаумском саду. Для сего предприятия Екатерина Алексеевна велела архитектору Антонио Ринальди выстроить в одном укромном месте большую колесницу, вмещавшую в себя оркестр в шестьдесят человек музыкантов и певцов. Такожде велела придворному итальянскому поэту сочинить стихи, а музыку поручила капельмейстеру Арайе. В саду, на главной аллее, поставили иллюминированную декорацию с занавесом, против коей накрыли столы для ужина. В середине июля, под вечер, Его Императорское Высочество со всеми, кто находился тогда в Ораниенбауме, а такожде с множеством гостей, приехавших из Кронштадта и из Петербурга, отправились в освещенный для них сад. Гости расселись за столом; после первого блюда поднялся занавес, скрывавший главную аллею. Зрители увидели приближающийся издалека оркестр, который везли двадцать быков, убранные гирляндами. Их окружали множество пританцовывающих на ходу людей. Великая княгиня позаботилась, дабы аллея была так ярко освещена, словно действо происходило днем.

В тот самый миг, когда колесница остановилась, луна очутилась как раз над ней, создав необычайно красивую картину. Кроме того, погода стояла прекрасная, было тепло, воздух дышал свежестью. Все, радостно восклицая, выскочили из-за стола, дабы ближе насладиться красотой. Когда представление завершилось, занавес опустили, и зрители паки расселись. Подали второе блюдо. Когда его заканчивали, послышались звуки труб и литавр. Вперед вышел скоморох, выкрикивая:

– Милостивые государи и милостивые государыни, заходите, заходите ко мне, вы найдете в моих лавочках даровую лотерею!

За столами радостно загудели.

С двух сторон декорации подняли занавеси, и гости увидели две ярко освещенные лавочки, в одной из коих раздавались бесплатно лотерейные номера для фарфора, находившегося в ней, а в другой – для цветов, лент, вееров, гребенок, кошельков, перчаток, темляков и тому подобных безделушек.

Среди гостей произошло нешуточное оживление. Не мешкая, они бросились к лавочкам. Когда они опустели, всех пригласили поесть сладкое, после чего начались танцы, продлившиеся до самого утра. На сей раз никакая интрига, никакая злоба не выдержали Екатерининского праздника. Его Императорское Высочество и все прочие находились в полном восхищении от него и то и дело хвалили Великую княгиню и ее праздник. Екатерина ни на что не поскупилась: и вино, и ужин, и десерт нашли великолепными. На праздник она потратила половину своего годового дохода, но не сожалела о такой растрате: ей необходимо было выиграть время, не портить паче отношения с Великим князем, дабы муж не сделал достоянием света, что ребенок, коего она родит, не от него. К счастью, Великий князь, как и все окружающие его голштинцы, в том числе и ее непримиримый враг Брокдорф, в течение нескольких дней не переставали восхвалять праздник. В тот день Екатерина записала в своей тетради: «Понеже на сем празднике было множество народа из всех слоев общества, и общество в саду было смешанное, и, между прочим, находилось много женщин, которые обыкновенно не появлялись совсем при дворе, то все хвастались подарками, выигранными в лото, и выставляли их. Хотя, в сущности, они были неважными, не дороже ста Рублев. Но они их получили от Великой княгини, и всем было приятно сказать: «Сие у меня от Ея Императорского Высочества, Великой княгини. Она сама доброта, она всем сделала подарки, она прелестна; она смотрела на меня с веселым любезным видом, она находила удовольствие заставлять нас танцевать, угощаться, гулять; она рассаживала тех, у кого не было места, она хотела, дабы все видели то, на что было посмотреть, она была весела»».

Словом, тот день Екатерина Алексеевна показала качества, коих прежде за нею не знали, и обезоружила тем своих врагов – что и было ее главной целью при устройстве сего праздника.

19-го августа, в день молебна по поводу сражения при Цорндорфе, Великая княгиня вновь дала большой обед Великому князю и его приближенным в своем саду в Ораниенбауме. Великий князь и вся его компания казались столь же веселыми, сколь и довольными, что уменьшило на время огорчение, испытываемое Великим князем от войны, развязавшейся между Россией и Пруссией. Всеобщая радость от успехов русского оружия заставляла его скрывать то, что жило в глубине его души: ему было больно оттого, что прусское войско, кое он почитал непобедимым, терпело поражение. Окромя того, Екатерина Алексеевна велела подать в тот же день жареного быка ораниенбаумским рабочим, достраивающим дворец для Великого князя. Но в день молебна Петр Федорович остался весьма доволен: он был любитель хорошо поесть в большой компании.

Несколько дней спустя после памятного обеда Малый двор вернулся в город, где занял Летний дворец. Здесь граф Александр Шувалов пришел однажды вечером сказать Екатерине Алексеевне, что императрица находится в комнате у его жены, и что она велела Екатерине прийти туда. Великая княгиня отправилась тотчас же в покои графа и графини Шуваловых, которые располагались подле ее комнат. Императрица находилась там совсем одна. Екатерина поцеловала ей руку, а государыня поцеловала невестку в ответ. По своему обыкновению, спросила:

– Как здоровье? Как ты себя чувствуешь в своем положении?

– Очень хорошо, Ваше Величество. Очень хорошо, благодарствую, – ответствовала Великая княгиня как можно жизнерадостнее. На душе же у нее кошки скребли, понеже она боялась: проницательная государыня спросит, на самом ли деле ее дитя под сердцем зачато от Великого князя. Елизавета Петровна могла задать такой вопрос без обиняков, но, тяжело сев в кресло, она пригласила ее устроиться напротив. Наконец удостоив ее своим милостивым взглядом, императрица повела разговор:

– Узнав, что ты желаешь со мной говорить, я пришла нынче проведать, чего же моя невестка желает от меня.

Екатерина сразу поняла, что речь идет о просьбе, кою она передавала через Александра Шувалова более полугода назад, о Брокдорфе.

– Да, Ваше Величество, прошлой еще зимой, видя непотребное поведение Брокдорфа, любимца Великого князя, я сочла необходимым поговорить об оном с графом Александром Шуваловым, дабы он мог предупредить вас, Ваше Императорское Величество. Граф спросил меня, может ли он на меня сослаться, и я ему сказала, что буде Ее Императорское Величество сего пожелает, то я повторю ей самой все, что я сказала, и все, что знаю.

– И что же ты знаешь? – устало спросила императрица с некоторым сарказмом.

– Сия история связана с высокопоставленным голштинцем, теперь безвинно заключенным, Элендсгеймом. Его посадили в тюрьму токмо по подозрению, без всяких доказательств его вины…

Рассказывая детали оного дела, Великая княгиня отметила про себя, что императрица едва слушала, теребя кружевные рукава своего платья. Государыня подробно расспросила об образе жизни Великого князя, о его приближенных, о Степане Апраксине. Екатерина правдиво рассказала все, что ей было ведомо. Разговор зашел о голштинских делах. Из некоторых подробностей Екатерина показала императрице, что знает их достаточно хорошо.