Чтение онлайн

Продюсер спрыгнул с машины и продолжил теперь уже стопроцентно деловым тоном:

– - До концерта -- меньше семи часов. У меня есть кое-какие дела, но я перенесу их на последние часы. Сейчас нужны текст, звукоряд из интернета, ну и фоно, чтобы сделать пару проб. У меня нет вариантов, я в пробке. Какие есть у вас?

– - Ко мне на квартиру. Десять минут -- и мы там.

– - Отлично. Только бы вот машину с дороги отогнать...

– - Кажется, вон возле той помойки слева есть местечко, -- подсказал зоркий Петрович.

Штурман не без труда развернул свой сверкающий спорткар в забитом машинами переулке и в районе Сытинского проезда буквально втиснул машину в узкий проём между каменной оградой и ржавым коммунальным контейнером. Последовательно приведя в действие две или даже три сигнализации, он с деловой целеустремлённостью догнал немного ушедшую вперёд компанию, и сразу же огорошил Марию вопросом:

– - Ты уверена, что точно не провалишься?

Снова все остановились.

– - Не провалюсь, -- спокойно возразила Мария.
– - Неужели я похожа на дуру или самозванку?

– - Нет, конечно, -- ответил разволновавшийся продюсер и, обращаясь к Борису, уточнил: -- Но мы же все должны понимать, что если будет провал, то я лишь слегка попаду на деньги и пару извинений, а вот для неё -- для неё тогда захлопнутся все двери!

– - Ну и пусть, -- ответила Мария спокойно.
– - Только ты, если пообещал, сегодняшнюю дверь не захлопывай!

Уже в квартире на Патриарших, где под аккомпанемент Алексея Мария быстро разучила и с изящной лёгкостью исполнила перед Штурманом наиболее сложные и "улётные", с его слов, пассажи из штраусовской "квинтэссенции", тот, наконец, успокоился и умиротворенно попросил принести выпить "граммов пятьдесят". Однако немного поразмыслив после бокала кубинского рома, он вдруг поморщился и заявил, что заезженное "Утомлённое солнце", предваряющее "Большой вальс", -- "не катит", и потому первый номер нужно срочно менять. Стрелки часов между тем приближались к половине шестого, и по постоянным трелям мобильного телефона продюсера можно было заключить, что его уже заждались в концертном зале.

Со Штурманом неожиданно согласился и Алексей, сообщивший, что по мнению его как историка довоенной эпохи все три русские текста "Утомлённого солнца" -- и тот, где лирическому герою "немного взгрустнулось", и менее известный про "встречу на Юге", и где, наконец, "листья падают с клёна" -- надуманны и немного нелепы. Причину этого Алексей объяснил тем, что в Советском Союзе никто не осмелился обратиться напрямую к первоначальному польскому тексту первоисточника -- танго To Ostatnia Niedziela, что означает "Последнее воскресенье". В польском же оригинале рассказывалось не просто о погибшей любви, а едва ли не о последних минутах жизни, которая без этой погибшей любви делается невозможной.

Алексей даже вернулся к роялю, подобрал тональность и пропел по-польски:

...Dzisiaj sie rozstaniemy,

Dzisiaj sie rozejdziemy

Na wieczny czas!

Потом, помолчав, добавил, что ему известно, что в СССР это танго даже намеревались запретить, поскольку в довоенной Польше оно породило настоящую эпидемию самоубийств. Бывало, что оркестр ещё доигрывал концовку, а варшавские студенты и офицеры с пугающей лёгкостью стрелялись сразу же за порогом ресторана или танцхолла.

Затем он тоже налил себе немного рома и, глядя на его обжигающий лучистый янтарь, пояснил:

– - Эта вещь появилась безошибочно точно в своё время. В конце двадцатых, когда в Европе веселились, на неё даже бы не обратили внимание. После войны -- то же самое, но только по другой причине. А эта песня из второй половины тридцатых, как никакая другая, оказалась созвучной предчувствию войны. Любовь, потерянная навсегда, потерянная абсолютно без каких-либо надежд на возвращение, утрата в едва ли не самый прекрасный день -- ведь по-польски niedziela -- это наше воскресенье, -- одним словом, весь этот бульон эмоций был тем же самым, что и уходящая в небытие довоенная жизнь. Но просто взять и высказаться об этом -- тривиально, ведь так чувствовали в ту пору почти все. Поэтому человек, написавший стихотворный текст, совершил гениальный ход -- он вернул эту навсегда потерянную любовь лишь на один короткий воскресный вечер. Живая пришла к уже неживому. Оттого слушать оригинал было больно до нестерпимости -- даже если на твоём персональном личном фронте всё обстояло великолепно.

Закончив свой комментарий, Алексей залпом допил ром и отставил бокал на крышку рояля.

– - Вот это мозги! Потрясающе!
– - воскликнул продюсер. От волнения он стал поглаживать сверху вниз подбородок, отчего его узкое лицо с умными серыми глазами, казалось, ещё более вытянулось и стало напоминать иконописный лик.
– - Нам с вами обязательно нужно поговорить! Но теперь и ежу понятно, что старый номер надо снимать. Имеется ли что-то взамен? Думайте скорее, у нас всего десять минут, я должен уезжать!

– - Не надо ничего снимать, -- неожиданно возразил Алексей.
– - Просто надо спеть перевод с польского.

– - Ну как же это -- "не надо"? Не снимать? Зачем же рвать сердца ветеранам? Вдруг кто-то из них действительно перенесёт себя в прошлое и ему станет плохо прямо в зале?

– - Никому не станет плохо, поверьте мне. Всё, о чём я только что рассказал -- больше никогда возвратится. Если этим людям посчастливилось пережить войну, то, значит, они -- живые, разве не так?

– - Разумеется, но только что из того?

– - А из этого следует то, что гениальная уловка того поэта... его звали, кажется, Луи Фокс, -- сегодня не сработает. Живая придёт к живому, у которого в сердце всегда отыщется надежда, и всё будет хорошо.

– - Так уж и всё?

– - Да. Старики вспомнят свою довоенную молодость и улыбнутся. И даже если эта улыбка окажется грустной, убить она уже никого не сможет.

– - Ну и ну, -- покачал головой Петрович.

– - Думаешь, что так?
– - бросил Штурман Борису.

– - Думаю, что можно попробовать. А русский перевод оригинального текста имеется?

– - Надо поискать, -- ответил Алексей и удалился в комнату.

Спустя несколько минут он вышел с листом бумаги и протянул его Штурману. Тот быстро пробежал текст глазами и заключил коротко:

– - О'кей. Играем "Утомлённое...", то есть -- как его? "Последняя неделя", "Последнее воскресенье". Короче, играем оригинальный вариант на два припева. Я уехал. Жду не позднее семи, скажите охране, что идёте ко мне, вас проведут.

* * *

Когда закончили репетировать "Последнюю неделю", Мария поинтересовалась у Алексея, в чём состоит причина его интереса к польской музыке -- не жил ли он там перед войной и нет ли у него польских корней. Алексей в ответ покачал головой.

– - Это музыка -- польская только по месту рождения, а по сути она -- наша.

– - Как же так?

– - Очень просто. Несмотря на политическую трескотню и убийственный национализм, довоенная Польша, равно как и Прибалтика, долгое время оставались продолжением России. Причём если у нас революция весьма многое поломала и изменила, а белая эмиграция, как ни пыжилась, в европейских столицах была обречена ютиться на задворках, то в довоенной Польше наш "серебряный век" не прерывался и оставил после себя много удивительного. Он был лишён страстности нашего красного пожара, но зато пожары человеческих страстей распалять умел по-настоящему. Когда-нибудь историки это оценят.