Чтение онлайн

Похороны, по просьбе Бернис — единственной родственницы Мэрилин, — организовал Джо Ди Маджио, разом постаревший на двадцать лет. Артур Миллер не пришел — свое горе он переживал в одиночестве, не желая, чтобы образ умершей Мэрилин заслонил в его памяти Мэрилин живую. Всего тридцать человек провожали Мэрилин, лежащую на бледно-желтом шелке в зеленом платье от Пуччи, с букетом роз от Джо — его последним подарком. Вместе с Джо плакала вся страна.

Мэрилин умерла так внезапно, что Америка до сих пор не может поверить в ее смерть. Для миллионов своих поклонников она навеки осталась символом непреходящей красоты и молодости, воплощением женственности, продолжающей сиять сквозь время. Ее красота могла бы спасти мир — но стоила жизни ей самой…

Спустя двадцать лет Артур Миллер написал в автобиографии: «Есть люди, которые настолько неповторимы, что, кажется, не могут исчезнуть из жизни даже после своей смерти. Абсолютная правдивость, прозрачная, как свет, — на меньшее она была не согласна. Для того чтобы выжить, ей надо было стать еще более циничной — либо еще сильнее отгородиться от реальности. Она была поэтом, который, стоя на углу улицы, читает людям стихи, в то время как толпа срывает с нее одежды. Ей пришлось уступить».

Конечно, в более чем вековой истории мирового кинематографа было немало гораздо более красивых актрис — но почему именно ее лицо стало для нас символом утонченной красоты, иконографическим изображением идеального лица? Было не меньше актрис гораздо более талантливых — но многих мы не помним теперь даже по именам, несмотря на все их награды и заслуги, а ее фильмы пересматриваем снова и снова с неослабевающим вниманием и удовольствием. История знает случаи, когда в кинематограф приходили девушки с настоящими титулами, подлинные аристократки и даже особы королевских кровей — но почему аристократичность на экране для зрителей во многом связана с чистотой, хрупкостью и изысканностью Одри Хепберн?

Нельзя сказать, что ее жизнь была цепью счастливых случайностей: слишком много жизненных катастроф пришлось ей пережить; к тому же все ее удачи были не просто делом слепого случая, а результатом тяжелой работы, помноженной на везение — вполне заслуженное, надо сказать: не зря журналисты называли Одри ангелом, подразумевая, что Бог любит ее немного больше, чем других, но и больше требует.

Она не была похожа на других кинозвезд своего времени: в ней не было ни призывной чувственности, ни обманчивой простоты «девушки с соседней улицы», ни завораживающей экзотичности — лишь свежесть, искрящаяся прелесть, изящество, непосредственность и непреодолимое обаяние. Впрочем, никакой список самых восторженных эпитетов не в состоянии передать впечатление от ее неповторимого облика…

По матери Одри принадлежала к древнему голландскому роду ван Хеемстра, первый представитель которого в пятнадцатом веке числился среди дворян Фризии. В 1814 году ван Хеемстра получили баронский титул и к началу ХХ века считались одной из благороднейших семей Европы, состоя в родстве с доброй половиной европейской знати, включая голландскую королевскую фамилию. Дед Одри, Арнольд ван Хеемстра, один из лучших юристов Нидерландов, сделал прекрасную карьеру, дослужившись до поста судьи города Арнем, а затем став мэром этого города. В 1920 году королева Вильгельмина назначила его губернатором голландской Ост-Индии (Суринама) — пост, который он весьма достойно занимал в течение семи лет. У него и его жены баронессы Элбриг ван Асбек было пять дочерей Вильгельмина, Джеральдина, Элла, Марианна и Арнодина и сын Вильгельм Хендрик, — которые в любви и заботе воспитывались в семейном поместье в Вельпе, неподалеку от Арнема, или в замке Дорн, который позже был приобретен для последнего германского императора Вильгельма II, жившего там в изгнании. В их жилах текла смесь голландской, французской и венгерской кровей с небольшой примесью еврейской — вполне обычная вещь для голландских аристократов, никогда не забывающих о том, как делаются деньги.

Элла, будущая мать кинозвезды, родилась 12 июня 1900 года в поместье Зайпендааль. Она росла веселой и легкомысленной девушкой, свято убежденной в том, что все в мире делается к лучшему, а прочее можно улучшить, если очень сильно захотеть. Кстати, мечтала Элла всегда по-крупному: желанием ее жизни, по воспоминаниям дочери, было «быть стройной, быть актрисой и быть англичанкой». Элла получила прекрасное, хоть и немного поверхностное образование, достойное истинной аристократки, но на самом деле ее привлекали не науки, а любительские театральные постановки. У Эллы был неплохой голос, выразительное лицо и заметный драматический талант — она мечтала стать оперной певицей, однако родители вместо оплаты консерватории купили ей билет на пароход и отправили дочь к родственникам, служившим голландской короне в Батавии (ныне Джакарта). Оказавшись среди молодых, образованных, скучающих без изысканного женского общества чиновников и их родственников, Элла расцвела — она блистала на балах, с успехом пела на камерных вечеринках, и ее остроумие и красота наверняка вскружили голову не одному поклоннику. Не прошло и пяти месяцев с момента ее приезда в Батавию, как Элла ван Хеемстра согласилась стать женой достопочтенного Хендрика Густава ван Уффорда, также принадлежащего к высшим кругам голландской аристократии. 11 марта 1920 года они обвенчались, а через девять месяцев — 5 декабря — Элла, как и полагается образцовой жене, родила мужу сына, названного Арно Роберт Александр (впрочем, все звали его просто Алекс). Второй сын, крещенный как Ян Эдгар Брюс, появился на свет 27 августа 1924 года, а уже в декабре того же года пара прибыла в Голландию, чтобы тут же подать на развод. Причины его они не указали, но все биографы сходятся в том, что благородный ван Уффорд оказался для романтичной и избалованной Эллы слишком простым и заурядным, если не сказать — занудным.

Почти сразу же ван Уффорд отплыл в США, где, по его словам, ему предложили хорошую работу. Там он вскоре женился на немецкой иммигрантке Мари Каролине Роде — как позже напишут биографы Одри, он предпочел самоустраниться из жизни своей первой жены и детей, покинув семейную лодку при первой возможности.

Как бы ни хотелось Элле независимости, но молодой разведенной женщине с двумя детьми на руках и без личных доходов деваться было некуда, и она вернулась к родителям. Возможно, те надеялись, что их дочь возьмется за ум и станет хоть немного серьезнее; может быть, она и сама этого хотела, но ее непреодолимый оптимизм заставлял ее верить, что в следующий раз будет лучше. Едва оправившись от развода, Элла снова начала флиртовать — в частности, с одним англичанином, с которым познакомилась еще в Ост-Индии, как считается, на Яве, где тот числился почетным консулом, а Элла проводила свой медовый месяц. Его звали Джозеф Виктор Энтони Растон, он был на одиннадцать лет старше Эллы — и, кажется, этим исчерпываются точные сведения о его биографии. Считается, что он родился в ноябре 1889 года в Богемии и его родителями были уроженец Лондона Виктор Джон Растон и австрийка Анна Катерина Вельс. Кажется, в жилах их сына была еще ирландская кровь, подозревают и какие-то азиатские корни, но докопаться до них не удалось еще ни одному исследователю. Фамилию Хепберн-Растон он сочинил себе сам, «для аристократичности» присовокупив к отцовской девичью фамилию своей бабушки, которая, по его словам, была потомком Джеймса Хепберна, графа Босуэлла, — третьего мужа шотландской королевы Марии Стюарт. Чем Джозеф Растон занимался, тоже не очень ясно: часто его называют банковским служащим, хотя исследователи так и не смогли найти банка, в котором бы он работал. Один из его внуков признавал: «Грустная правда в том, что он никогда не занимался никакой работой». Наиболее точно было бы назвать его авантюристом — хотя некоторые биографы видят в его не поддающейся документированию биографии доказательства его причастности к тайным службам. В Ост-Индии Джозеф женился на богатой наследнице Корнелии Вильгельмине Бишоп, на чьи деньги и пускал пыль в глаза голландским деловым кругам. Элла тоже поддалась его чарам: уже скоро он казался ей вполне подходящим потенциальным отчимом для ее сыновей и мужем для нее самой. Растон был красив — статный, с аккуратными усиками и бархатными, по выражению самой Эллы, глазами, — к тому же щедр, остроумен и по-мужски обаятелен. Растона в Элле привлекла, конечно же, не только красота, но — в основном — титул и влияние ее семьи. Титулом он был просто очарован: хотя Элле пришлось ему объяснить, что, даже став ее мужем, сам он не приобретет баронского достоинства, он все равно был счастлив хоть так приобщиться к миру высшей аристократии.

Они были под стать друг другу: оба обожали танцевать, с удовольствием посещали спортивные состязания и военные парады. Так что нет ничего удивительного в том, что Элла без особых раздумий согласилась стать миссис Хепберн-Растон, как только Джордж получит развод от своей прежней жены. Влюбленные незамедлительно отправились в Ост-Индию, где после недолгих бюрократических проволочек — Корнелия, судя по всему, сама была рада избавиться от такого сомнительного сокровища, как ее супруг, — поженились в Батавии 7 сентября 1926 года.

Первое время баронесса была счастлива, однако довольно быстро она поняла, что снова вышла замуж не за того мужчину. Джозеф оказался холодным, самолюбивым эгоистом, предпочитающим тратить деньги жены, проводя время в праздности и ворчании. К ее сыновьям он был холоден, с женой неласков, и хотя Элла была вынуждена устроиться на работу, ее супруг лишь ругал правительство и жаловался на экономический кризис. Элла держалась как могла: второй раз признать свой брак неудачным было нелегко даже для такой закоренелой оптимистки. Но в конце концов она — в весьма сдержанных выражениях — написала обо всем родителям. Через некоторое время пришел ответ: возможно, Джозеф бы преуспел, если бы завел дела с кое-кем из их английских партнеров — может быть, дела в Англии обстоят лучше и там найти работу ему будет проще?

Джозеф с радостью согласился: он вообще любил Англию, и каким бы туманным и промозглым ни был Лондон, он был всяко лучше затерянной на краю света Батавии. В конце 1928 года Джозеф, Элла и два ее сына отправились к британским островам, навсегда оставив в прошлом голландскую Ост-Индию.

Они прибыли в Лондон накануне Рождества — не самое лучшее время, по словам Джозефа, чтобы искать работу; впрочем, в январе он к поискам тоже не приступил. Зато в феврале кто-то из деловых партнеров барона ван Хеемстра предложил ему место в бельгийском отделении британской страховой компании — и через месяц Элла снова паковала вещи для очередного переезда. Она была на седьмом месяце беременности, и ее оптимизм таял на глазах…