Чтение онлайн

И Австрия, и Россия выиграли от того, что припозднились со строительством своих империй: они легко могли приспособить свой административный аппарат, систему налогообложения и промышленность к нуждам передовых методов ведения войны. Тридцатилетняя война доказала превосходство пехотных дивизий, поддерживаемых мобильной полевой артиллерией, над средневековой кавалерией и тяжелыми бронзовыми осадными пушками. Новая тактика требовала большего участия государства, ведь если рыцари получали доход с собственных земельных владений и в походах довольствовались тем, что им удавалось награбить (собственно, отряды рыцарей и были по сути своей шайками грабителей), то теперь армия нуждалась в строгой дисциплине; кроме того, армии нового типа требовалась отлаженная система координации и крупные денежные средства, чтобы обучать новобранцев, платить жалованье и закупать провиант и боеприпасы. Это в свою очередь потребовало создания в высшей степени эффективной системы налогообложения, что способствовало развитию усовершенствованного административного аппарата, находящегося под защитой военной силы: раз уж приходится эксплуатировать деревню, ее нужно держать в ежовых рукавицах.

Русские в итоге весьма преуспели в этой науке. Обладая практически неисчерпаемыми людскими ресурсами, они с молниеносной быстротой заселяли и распахивали завоеванные земли, после чего начинали собирать с них налоги, которые шли на финансирование продвигающейся вперед армии. Поскольку территории к северу и северо-западу от Черного моря, на которые приходили русские, были в целом мало населены, им удавалось заселять их в куда более массовом порядке, чем австрийцам Центральную Европу, не говоря уже о турках на Балканах. Австрийская и русская армии были для своих империй своего рода крепостными стенами, за которыми можно было возделывать землю и собирать налоги для финансирования дальнейшей экспансии. В Османской же империи заселение новых земель всегда происходило по инициативе «снизу», власти этим процессом не управляли.

Механизмы османского государства, некогда не знавшие себе равных, теперь устарели. Стесненные рамками цеховой организации ремесленники Константинополя были не в состоянии производить оружие и военное снаряжение в количествах, которых требовала современная война. Система налогообложения находилась в недоразвитом состоянии, и ни жизненный опыт, ни традиционное османское образование не могли подготовить турецких чиновников к тому, чтобы справиться с задачей управления огромными финансовыми средствами, которые современное государство должно было собирать, сберегать и направлять на военные нужды. Османы, как правило, не занимались торговлей; они занимались управлением, а денежными вопросами по традиции ведали представители меньшинств — греки, евреи и армяне. [70]

Успехи австрийцев были связаны с именем принца Евгения Савойского, который ввел в армии строевую подготовку, строгую дисциплину и четкую структуру командования, а также принцип повышения в звании за способности и боевые заслуги. Не прошло и нескольких лет, как австрийцы принялись регулярно наносить османам поражения — притом что численность их войск не увеличилась. [71] Под командованием принца Евгения австрийцы взяли Белград и Ниш, а в 1697 году разбили на Тисе османскую армию во главе с самим султаном Мустафой IV. Таким образом, попытка империи вернуть себе земли в среднем течении Дуная окончилась неудачей, а два года спустя по Карловицкому мирному договору в руки Габсбургов перешли Венгрия и Трансильвания. Затем война возобновилась, чтобы завершиться в 1718 году Пожаревацким миром, отдавшим Габсбургам Сербию. Могло показаться, что еще немного — и австрийцы прогонят турок назад в Азию. Однако, по выражению одного османского историка, «гордыня набросила завесу небрежности на очи благоразумия». Гений и отвага принца Евгения внушали его офицерам такое благоговение, что после его смерти, встав во главе армии, они пытались подражать его отваге — не обладая при этом его гением. Последствия не замедлили сказаться: кампании 1734–1736 годов привели к потере большей части австрийских территориальных приобретений. Белградский мир 1739 года отменил многие статьи Пожаревацкого договора, и Сербия вновь оказалась в составе Османской империи.

Теперь очередь была за Россией. В 1774 году она смогла навязать империи унизительный Кючук-Кайнарджийский мирный договор; к тому времени австрийский двуглавый орел уже начал в нерешительности поглядывать то на восток, то на запад. Теперь Австрия вела себя как бедный родственник России — по крайней мере в том, что касалось военных кампаний. В 1788 году вблизи Слатины с австрийской армией случилась одна из самых ужасных катастроф в ее истории: однажды поздним вечером после дневного перехода солдаты, шедшие ближе к концу колонны, приняли приказ остановиться за турецкий боевой клич «Аллах!». Австрийцы решили, что угодили в устроенную турками засаду, и впали в панику. Возчики телег с боеприпасами принялись изо всех сил стегать своих лошадей, и ужасный грохот колес был принят пехотинцами за стук копыт вражеской кавалерии. Строй рассыпался, солдаты сбились в кучки и принялись отчаянно палить во все стороны. Наутро на снегу лежало десять тысяч трупов — притом что никаких следов неприятеля поблизости не обнаружилось.

Впрочем, маховик российской экспансии раскачивался медленно. В начале XVIII века русские потихоньку утверждались на границах Крымского ханства, пользуясь точкой опоры, полученной ими по Карловицкому договору. Хан предупреждал султана, что Россия начала заигрывать с его православной райей, выставляя себя спасительницей единоверцев, так что неудивительно, что в 1710 году великий муфтий издал фетву, объявляющую войну с Россией не только оправданной, но и необходимой. В строй было призвано тридцать тысяч янычар, капудан-паша привел флот в боевую готовность, а русского посла бросили в Семибашенный замок, что означало объявление войны.

Петр Великий полагал, что обеспечил безопасность своего продвижения по османским владениям, подкупив господарей Молдавии и Валахии, однако, перейдя Прут, он столкнулся с нехваткой продовольствия. Русская армия страдала от голода и болезней, но Петра это не остановило: он принял отважное решение прорваться к крупным складам оружия и провианта, которые были подготовлены для османской армии дальше к югу. Однако турки явно извлекли уроки из поражений, приведших двенадцатью годами ранее к Карловицкому миру. Пока Петр шел вниз по правому берегу Прута, полагая, что армия великого визиря находится еще очень далеко, неприятель продвигался навстречу ему по левому берегу. Десятитысячная конница крымских татар смела русский авангард, пытавшийся помешать переправе, и вскоре армия Петра оказалась зажата между рекой и болотом. Турецкая артиллерия, установленная на противоположном берегу, не давала русским солдатам даже приблизиться к воде. Два дня отчаянных боев ни к чему не привели — прорвать окружение не удалось.

21 июля 1711 года Петр подписал договор, по которому Россия уступала туркам Азов, отказываясь, таким образом, от выхода в Черное море, и делала Османской империи еще ряд уступок. Учитывая, что царь находился в безвыходном положении, ему удалось спастись на довольно мягких условиях. Сам Петр никогда более не вступал в войну с турками, но его проект не был похоронен — только отложен. В 1774 году, когда после победного марша русских по Балканам великий визирь обнаружил, что для защиты перевала Шипка в его распоряжении осталось всего 8000 солдат, и запросил мира, русский полководец Румянцев четыре дня тянул с подписанием договора, чтобы его дата совпала с датой унизительного Прутского соглашения.

Кючук-Кайнарджийский договор, подписанный 21 июля 1774 года, весьма отличался от того мирного договора, который Петр I был вынужден заключить шестьюдесятью тремя годами ранее — скорее он напоминал Карловицкий мир, только если в 1699 году турки делали территориальные уступки в Центральной Европе, то теперь они теряли контроль над северным побережьем Черного моря. Крымское ханство объявлялось независимым от Османской империи — это, несомненно, было первым шагом к его поглощению империей Российской, что и произошло через десять лет. Султану было позволено по-прежнему считаться халифом крымских мусульман, но этот титул был не более чем пустым звуком (Селим Грозный, который, как считалось, принял его после завоевания Аравии и священных городов ислама, никогда им не пользовался; о нем вспомнили только тогда, когда светская власть султанов стала ослабевать.) Русские торговые суда могли отныне беспрепятственно выходить в османские воды — это означало, что впервые со времен завоевания Константинополя через Босфор начали ходить иностранные корабли. Молдавия и Валахия оставались в составе Османской империи, однако русский посол получал право быть представителем христианского населения этих княжеств. Кроме того, он становился покровителем новой церкви, которая должна была быть построена в Константинополе, а также служащих в ней священников; впоследствии этой статьей договора русские цари стали оправдывать свои притязания на роль покровителей всех своих единоверцев, проживающих во владениях султана.

При Сен-Готарде в 1674 году османская армия потерпела первое серьезное поражение на поле боя. («Что это за юные девы?» — изумлялся великий визирь, глядя на французских кавалеристов — гладко выбритых и в напудренных париках; однако их боевой клич «Allons! Allons! Tue! Tue!» [72] надолго остался в памяти турок.) Австрийский генерал, командовавший христианским войском, позже писал о великой отваге и стойкости, проявленной турками в этом сражении, но в то же время сообщал, что был в высшей степени удивлен их необъяснимой неумелостью в обращении с пикой, которую он называл «королевой оружия».

Конечно, у турок был целый арсенал других ужасных инструментов войны — от маленьких бритвенно-острых кинжалов до военизированной версии косы весьма зловещего вида; однако через сто лет после Сен-Готарда им не хватало уже не пик, а штыков. А вот гениальный русский полководец Суворов был ярым приверженцем штыковых атак. «Пуля — дура, штык — молодец!» — говорил он. Суворов учил своих солдат вступать в бой быстро и решительно: «Тотчас атакуй холодным ружьем! Недосуг вытягивать линии — коли, пехота, в штыки!» За всю свою карьеру он не проиграл ни одного сражения, но солдаты боготворили Суворова не только за это. Он любил добродушно перешучиваться с ними, называл рядовых «братцами» и делал вид, что всеми своими победами обязан не тщательному планированию и выверенной стратегии, а нисходящему на него вдохновению. В 1791 году, взяв Измаил, он составил донесение о победе, посланное императрице Екатерине II, в неумелых виршах — и это после ожесточенного штурма, когда бой шел за каждый дом и каждую комнату, и мусульманское население города, включая женщин и детей, за три дня резни было почти полностью истреблено. Погибло сорок тысяч турок, а в плен было взято всего несколько сотен. При всей своей всегдашней внешней невозмутимости Суворов позже признался в беседе с одним английским путешественником, что, когда все было кончено, он спрятался в своей палатке и разрыдался.